— Как думаешь, что здесь произошло? — спрашиваю я, хотя инстинкты уже подсказали мне ответ.

— Ничего хорошего. — Он поднимается, осматривая стены. — Но что бы это ни было, потом всё тщательно вычистили.

Я прослеживаю за его взглядом. Стены голые, если не считать… погодите. Я подхожу ближе к восточной стене, где под наспех нанесенным слоем побелки видны слабые очертания.

— Каллахан, — тихо зову я. — Посмотри на это.

Он подходит, встает так близко, что я чувствую жар его тела. Мы вместе изучаем частично скрытые знаки — символы, которые я узнаю по дневнику Элизабет. Символы, которые словно взывают ко мне, как нечто из моего прошлого.

Кровь стынет в жилах. Элизабет наткнулась на нечто гораздо более страшное, чем преступные махинации Коэна. Я это знаю.

— Что это? — спрашивает Каллахан вполголоса.

— Это те же знаки, что были в ее дневнике, — говорю я, обводя пальцем воздух над одним из символов, не касаясь стены. — Возможно, это какие-то… религиозные знаки? Или что-то вроде культа?

Прежде чем он успевает ответить, шум снаружи заставляет нас обоих замереть.

Хлопают дверцы машин. Несколько пар шагов, приближающихся к зданию.

Каллахан кладет руку мне на поясницу, направляя к запасному выходу.

— Пора уходить, — шепчет он.

Мы выбегаем через заднюю дверь как раз в тот момент, когда с грохотом распахивается главный вход. Пригнувшись, мы пробираемся вдоль стены здания к узкому проходу между складами. Голоса внутри приглушены, но тон не оставляет сомнений — злость, тревога.

Один голос звучит громче остальных, властный, с акцентом:

— Кто-то здесь был. Проверьте соседние здания.

Каллахан заводит меня под тень погрузочной платформы, пока шаги эхом разносятся вокруг здания. Его тело прикрывает моё, рука упирается в стену рядом с моей головой. Мы так близко, что я могу считать удары его сердца, чувствовать тепло его дыхания в своих волосах.

На миг опасность отступает, и всё, что я осознаю, — это его близость: лёгкая дрожь в мышцах, запах его кожи, то, как его взгляд на долю секунды опускается к моим губам, а потом снова возвращается к глазам. Это поглощает целиком, захватывает каждую клетку тела — медленно, но неотвратимо. Когда он чуть сдвигается, я готова поклясться, что чувствую твёрдое давление его члена у моего бедра, и от этого и у меня невольно слюнки текут.

Мгновение тянется, электрическое и опасное. Я едва заметно подаюсь вперёд, притянутая чем-то сильнее обычного влечения. Чем-то глубоким и первобытным, что живёт в моей крови.

Его свободная рука поднимается, колеблясь, не дотрагиваясь до моего лица.

Сделай это. Прикоснись ко мне. Поцелуй меня. Трахни меня.

Часть меня боится, что я могу достучаться до него, заставить его поддаться.

Боюсь, что он сделает это.

Чары рушатся от звука приближающихся шагов. В конце переулка появляется мужчина в тёмном костюме, вглядывается в тени. Он смотрит прямо в нашу сторону, но взгляд скользит мимо, не замечая нас.

Когда он уходит, мы остаемся неподвижны несколько долгих мгновений.

— Твой приятель? — шепчет Каллахан, по-прежнему прижимаясь ко мне.

— Не припоминаю такого, — отвечаю я. — Нам лучше разделиться. Скорее всего, ищут меня, а не тебя.

Он хмурится.

— Я не оставлю…

— Я справлюсь, — перебиваю я. — Поверь.

Его нежелание уходить почти осязаемо.

— Ты уверена?

— Уверена. Я большая девочка. Дожила до этих лет как-то. А если тебя увидят со мной сейчас, проблем только прибавится.

Он кивает, сдаваясь.

— Будь осторожна, Лена.

То, что он произносит моё имя, ошеломляет. Ещё сильнее поражает то, насколько естественно оно звучит в его устах.

Это словно песня.

— Я всегда осторожна, — тихо отвечаю я, выскальзывая из-под его руки.

Я пробираюсь к своей машине через лабиринт боковых улочек, а в голове мечутся мысли. Символы на стене, кровь, незнакомые люди, обыскивающие склад, — всё это связано с убийством Элизабет, теперь я в этом уверена.

Но как?

И почему меня не покидает ощущение, что Виктор Каллахан тоже каким-то образом часть этой тайны? Не просто расследует, а глубоко вовлечен в нее причём так, что ни он, ни я пока не понимаем, насколько глубоко.

8

КАЛЛАХАН

Комната Элизабет Шорт в пансионе «Барклай» осталась ровно такой, какой она её оставила, — свидетельство внезапного прихода смерти или, быть может, безразличия полиции Лос-Анджелеса к скудным пожиткам погибшей девушки.

Я показываю свои документы миссис Росси, усталой домовладелице, которая словно застыла между мрачным любопытством к своей печально известной бывшей постоялице и страхом, что эта связь отпугнёт будущих жильцов. Дрожащими руками она отпирает дверь, а затем уходит обратно в свою квартиру на первом этаже, оставляя меня одного в маленьком, опрятном помещении.