— Она была умной, — говорит Лена после паузы. — Умнее, чем многие думали. И доброй — по-настоящему доброй, не как в Голливуде, где доброта — просто ещё одна роль. И ещё она была… — она замолкает, подбирая слово.

— Наивной? — предполагаю я.

— Отчаянной, — поправляет Лена. — Она отчаянно жаждала признания, стабильности, хотела, чтобы кто-то увидел в ней нечто особенное. В этом городе такая смесь — опасна.

— Настолько опасна, что её убили?

Лена отводит взгляд к окну: на Сансете утро вступает в свои права, улицы наполняются машинами.

— В этом городе мечты — как завтрак: их съедают без остатка. И Элизабет не была исключением.

— Ага. Но обычно не бывает так, чтобы человека рассекли надвое и выставляли, словно экспонат из кунсткамеры.

Она резко переводит взгляд на меня, в глубине её глаз вспыхивает гнев.

— Обязательно это делать?

— Обязательно? Нет. Уместно? Безусловно. — Я чуть подаюсь вперёд. — Элизабет не просто убили, мисс Рид. Её… выставили напоказ. Это наводит на мысль о чём-то личном, даже ритуальном.

— Ритуал, — тихо повторяет Лена, и на секунду в её лице проступает что-то похожее на понимание.

— Вы говорили, она упоминала каких-то европейцев. Иностранных бизнесменов, связанных с Коэном. Вы сказали, они её пугали.

— Да. Но это всё, что мне известно.

— Вы ничего больше не скрываете? — спрашиваю я, наклоняясь ещё ближе и вглядываясь в её тёмно-шоколадные глаза.

Лена колеблется, и я вижу, как на её лице отражается внутренняя борьба.

Я жду, позволяя тишине подтолкнуть её к разговору.

Не тяни. Ты ведь и так собиралась всё рассказать.

Она хмурится, глядя на меня, будто услышала мои мысли.

— У меня её дневник, — нехотя добавляет Лена.

Я оживляюсь.

— У вас её дневник?

Мой голос звучит чуть громче обычного, потому что она нервно озирается по сторонам.

— Тсс.

— Простите. Откуда он у вас? Вы его украли?

Она бросает на меня недовольный взгляд.

— Я ничего не крала. Боже, мистер Каллахан, за кого вы меня принимаете?

— Простите ещё раз.

Она выдыхает, и я понимаю, она наконец готова выложить всё как есть.

— Пожалуйста, продолжайте, — говорю я ей.

Наконец она кивает.

— Она оставила его у меня дома — думаю, нарочно. Когда приходила в последний раз. Я не знала, что это может быть важно, пока её не убили. Она всё записывала: имена людей, с которыми встречалась, и разговоры, которые подслушивала. Она выполняла мелкую работу для людей, связанных с Коэном, и, может, даже с Сигелом. В основном занималась доставками.

— Что она доставляла?

— Она не говорила об этом. Возможно, она и сама не знала.

— Вы можете принести мне её дневник?

Уголок её губ приподнимается, и она едва заметно качает головой:

— Нет. Он не для чужих глаз.

— Я мог бы сообщить в полицию…

Она прищуривается, и в её глазах творится что-то странное: зрачки ритмично сжимаются и разжимаются.

— Ты не станешь этого делать.

— И почему же?

— Потому что тогда ты потеряешь союзника. А в этом деле лишняя помощь точно не помешает.

Над этим стоит поразмыслить. Нарушать закон я не стану, но могу сообщить Коулману — он выпишет ордер на арест Лены, если она откажется предоставить дневник в качестве вещественного доказательства.

И всё же не нравится мне эта её манера всё контролировать. С таким милым личиком она слишком привыкла получать всё, что захочет.

— Союз с вами бесполезен, — заявляю я ей.

Она приподнимает бровь.

— Неужели? Пусть я не всё на свете знаю, но в мужчинах разбираюсь, Каллахан.

— И?

— И я знаю: мужчина не откажется от подобного союза, пока это помогает им достичь их истинных целей.

— Каких?

Она отпивает кофе, глядя на меня сквозь длинные ресницы.

— Хорошенько потрахаться.

Её ответ застаёт меня врасплох, жар приливает к затылку, а член в штанах невольно дергается. Боже, я готов слушать эту фразу снова и снова.

— Если выражаться точнее, — продолжает она вкрадчивым, медовым голосом, — то хорошенько потрахаться со мной.

Я откашливаюсь, не пытаясь скрыть, что хочу именно этого.

— И что дальше? Я должен оставить ключевые улики у вас в надежде, что однажды вы мне отсосете?

Она смеётся звонко и гортанно, и этот восхитительный звук приковывает взгляды.

— О, я сделаю куда больше. — Она тут же успокаивается.

— Приятно ведь быть честным, правда, Каллахан?

— Так и есть. Может, в кои-то веки попробуете сами?

Ее лицо мрачнеет.

— Я буду честна с тобой, если ты будешь честен со мной. Обещаю. Что бы тебе ни понадобилось из этого дневника, я расскажу, но сам дневник не отдам. — Она подалась вперед и коснулась моей руки своими тонкими пальцами. От этого прикосновения у меня по коже побежали мурашки. — Ты понимаешь?

Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что она пытается меня загипнотизировать.

И всё-таки я киваю.

— Договорились. Начните с того, что вам известно. Может, она записывала что-то необычное?