Головная боль начинается, когда я выхожу из офиса, — тупая пульсация за правым глазом.

Ночь опустилась на Лос-Анджелес: улицы блестят от недавнего дождя, неоновые вывески отражаются в лужах — словно порталы в какой-то кричащий подземный мир. Я ослабляю галстук, шагая к машине, и злюсь из-за того, что ткань будто сдавливает горло.

Эти головные боли становятся всё сильнее. И случаются всё чаще.

Я открываю «Олдсмобиль», сажусь за руль и на мгновение замираю в темноте. Папка с фотографиями и письмами Элизабет Шорт лежит на пассажирском сиденье. В памяти всё ещё звучит отчаяние Вирджинии Уэст — тихая стойкость её горя, твёрдая решимость добиться справедливости для сестры, которую она почти не знала.

Заведя мотор, я вливаюсь в редкий вечерний поток машин. Мне нужно поесть, принять душ и выспаться — именно в таком порядке. Завтра я встречусь с Коулманом и узнаю, чем полиция Лос-Анджелеса готова поделиться по делу Чёрного Георгина. У расследований свой ритм, и здесь нельзя торопить события.

Боль усиливается, пока я еду, распространяется от глазницы, охватывая всю голову.

Свет фар встречных машин кажется невыносимо ярким, каждый блик вонзается в сетчатку, словно кинжал. Я нащупываю в кармане аспирин и, не сводя глаз с дороги, проглатываю две таблетки, не запивая их водой.

Они не помогают.

К тому времени, как я добираюсь до закусочной в трёх кварталах от своей квартиры, боль превращается в пульсирующую сущность — будто что-то живое поселилось у меня в голове. Я паркуюсь и прижимаюсь лбом к рулю, ожидая, когда подействует аспирин.

Просто нужно что-нибудь съесть. Всё дело в низком уровне сахара в крови.

Мне удаётся зайти внутрь и занять кабинку в дальнем углу. Официантка — Дорис, которая видела меня и в лучшие, и в худшие моменты, — бросает на меня один взгляд и, даже не дожидаясь просьбы, приносит воду.

— Ты выглядишь ужасно, Вик, — говорит она, пододвигая ко мне стакан.

— Я и чувствую себя так. — Я щурюсь, глядя на неё. — Как обычно, пожалуйста.

Она молча кивает и уходит, а я принимаюсь растирать виски. В закусочной всё звучит невыносимо громко: позвякивают приборы, бормочут посетители, яростно шипит гриль.

Над головой мерцают люминесцентные лампы — и с каждым их миганием по голове будто бьют раскалённой иглой.

Со мной что-то не так. Это мигрень? Такое ощущение, что мои органы чувств перегружены.

Сквозь густой туман боли едва пробивается мысль — и тут же Дорис ставит передо мной чашку кофе. Хочу сказать «спасибо», да только язык не ворочается: он словно распух, стал неуклюжим и чужим. Кружка мелко дрожит в пальцах, пока я тяну её к губам.

Затем это происходит.

Закусочная накреняется вбок, цвета сливаются, словно мокрая краска. В ушах раздаётся пронзительный визг, заглушая все остальные звуки. Я хватаюсь за край стола, костяшки пальцев белеют от напряжения, но не могу удержаться.

— Вик? — голос Дорис доносится будто издалека. — Ты в порядке, милый?

Я пытаюсь ответить, но язык будто не слушается, слова застревают где-то внутри.

Последнее, что я вижу, прежде чем тьма поглощает меня, — встревоженное лицо Дорис, её губы шевелятся, произнося слова, которых я уже не слышу.

А потом — ничего.

Меня будит шум дождя.

Мгновение я лежу неподвижно, закрыв глаза, и пытаюсь сориентироваться, полагаясь только на звуки. Дождь стучит по окнам. Вдалеке шумит транспорт. Где-то неподалёку лает собака.

Когда наконец открываю глаза, смотрю на потолок собственной спальни.

Я медленно сажусь, и замешательство постепенно сменяется нарастающим ужасом.

Я в своей квартире, полностью одет, только без обуви — лежу поверх покрывала. На часах 5:43 утра.

Прошло девять часов.

Девять гребаных часов, которых я не помню.

Спустив ноги с кровати, сразу вижу: штаны от колен вниз влажные, будто я долго шёл под дождём. А на манжетах — опять красные пятна. Те самые, что стали появляться всё чаще. Носовые кровотечения, наверное… Только вот не помню, чтобы оно у меня было.

И что хуже всего, я не могу ничего вспомнить.

В ванной я умываюсь холодной водой и пристально смотрю на себя в зеркало.

Никаких травм, никаких следов борьбы. Тот же самый человек с потухшим взглядом, что и вчера, разве что вид у него теперь чуть более потрёпанный.

Что, чёрт возьми, произошло прошлой ночью?

Последнее, что помню ясно, — я сидел в кабинке закусочной. Боль в голове становилась невыносимой. А дальше… пустота. Словно чёрная дыра поглотила несколько часов.

Заглядываю в кошелёк — деньги на месте. Пистолет в кобуре, висит на столбике кровати — там, где я его оставил. Ключи от машины лежат на тумбочке.

Я сам доехал домой? Меня кто-то привёз? Может, Дорис? Или я шёл пешком?

Я подхожу к окну, отдёргиваю штору, чтобы проверить, на месте ли моя машина. Она припаркована у обочины — немного криво, но целая. Значит, я всё-таки как-то доехал.