— Я принесла всё, что смогла, — говорит она, открывая потрёпанный кожаный портфель. — Фотографии, письма, которые она мне присылала. Адрес пансиона, где она жила. Имена друзей, которых она упоминала.

Я просматриваю документы, пока она раскладывает их на моём столе. Элизабет улыбается, прислонившись к пальме. Элизабет стоит рядом с военным, его рука у неё на талии. Элизабет с ослепительной женщиной у закусочной — обе смеются.

— Кто это? — Я тычу пальцем в последнюю фотографию, странно заворожённый видом другой женщины.

— Лена Рид, кажется. Бетти несколько раз упоминала её в письмах. Говорила, что она певица в каком-то ночном клубе. Они были близки.

Я делаю пометку.

— Как часто вы с сестрой общались?

Вирджиния сжимает пальцы на коленях.

— Недостаточно. В основном мы обменивались письмами раз в месяц. Иногда посылали открытки. Мы не росли вместе — у нас разные отцы. Но мы нашли друг друга несколько лет назад. — Ее голос дрожит. — Я должна была сделать больше.

— Чувство вины дела не раскроет, мисс Уэст, — говорю я ей. — Что ещё вы можете рассказать о её прибывании в Лос-Анджелесе?

— Она всегда гналась за мечтами. В основном за актерской карьерой, но была готова на всё. Ей так хотелось оставить след в этом мире. А кто этого не хочет? — Глаза Вирджинии затуманиваются. — В своем последнем письме она упомянула о новой возможности. О ком-то со связями, кто мог бы помочь ее карьере.

— Она сказала, кто это был?

Она качает головой.

— Просто сказала, что, возможно, это её шанс пробиться. В этом вся Бетти — всегда полна надежд.

Я не стал напоминать, что в этом городе надежда — верная дорога к гибели. Вместо этого молча собираю материалы в аккуратную стопку.

— Эти материалы пока останутся у меня, — сообщаю я. — Мой тариф — двадцать пять в день плюс расходы. Нужен аванс за три дня.

Вирджиния распрямляет плечи.

— Я заплачу столько, сколько нужно, мистер Каллахан.

Пока она выписывает чек, я изучаю ее лицо. Решительная и практичная сестра, которая теперь вынуждена разбираться в бессмысленном преступлении.

Когда она уходит, я остаюсь сидеть в сгущающихся сумерках и раскладываю фотографии на столе. Элизабет Шорт улыбается мне с фото, — она ещё не знает, какая страшная судьба её ждёт. На одном из фото, в самом углу, её подруга Лена Рид смотрит прямо в объектив, её тёмные глаза словно бросают мне вызов.

Они будто говорят: найди меня. Если осмелишься.

3

ЛЕНА

Я почти не спала прошлой ночью, хотя чему тут удивляться. Прошло четыре дня с тех пор, как я узнала, что Бетти убили, и с тех пор она не выходит у меня из головы. Каждую свободную минуту я просматриваю её дневник, пытаюсь узнать как можно больше, и при этом пытаюсь сохранить видимость своей обычной жизни.

Лениво потягиваюсь и встаю с кровати, босиком иду на кухню. Деревянный пол прохладный под ногами — я отмечаю это ощущение, но оно меня не тревожит. Теперь температура действует на меня иначе: я её чувствую, но она не беспокоит меня так, как раньше, до перемены.

Открываю холодильник, критически оглядывая содержимое. Большая часть продуктов — для вида, на случай, если Марко решит заглянуть в него. Хотя я иногда люблю полакомиться творогом. Он не особо насыщает, но мне нравится его вкус с консервированным ананасом — в крайнем случае сойдёт. У всех свои причуды.

Достаю ветчину, сыр, салат и банку горчицы. Энн сегодня вечером будет голодна.

Она всегда голодна, хоть и ни за что в этом не признается.

Когда я отрезаю ломтик хлеба от буханки, которую храню специально для неё, думаю о том, сколько мелкой лжи в моей жизни. Еда, которую я ем, но не получаю от неё удовольствия. Тепло, которое я изображаю, когда кто-то касается моей прохладной кожи.

То, как старательно сдерживаю силу, чтобы никто не догадался, что я могла бы поднять машину, если понадобится.

То, как я скрываю свою истинную, чудовищную сущность.

Быстро приготовив бутерброд, аккуратно заворачиваю его в пергамент, а потом решаю приготовить ещё два вдобавок. Так она сможет поесть, когда покормит детей. Малая капля добра в этом мире, который так несправедлив к Энн лишь из-за цвета её кожи.

Откладываю бутерброды в сторону и готовлю кофе. Насыщенный аромат наполняет мою квартиру — еще одно маленькое удовольствие, которым я по-прежнему наслаждаюсь, даже если еда уже не доставляет такого удовольствия, как раньше. Я наливаю чашку и ставлю ее на стол, затем иду в спальню и достаю дневник из-под половицы.

Снова сажусь с кофе и пролистываю страницы, которые уже выучила наизусть, — записи о курьерских заданиях для Коэна, о растущем страхе перед европейцами. Снова открываю более ранние страницы, те, где говорится о нашей первой встрече.