Его горячее дыхание обжигает мою кожу, клыки обнажены, как будто он едва сдерживается. Мой пульс бьется под его губами, словно барабан, — зов сирены, перед которым он не может устоять. Он впивается в мою шею, и боль ослепляет меня, а за ней приходит раскаленное добела удовольствие. Мир рушится. Есть только его рот у моего горла, его тело внутри моего. От прилива крови к моим венам кружится голова, каждый вдох соответствует силе его толчков. Я обвиваю его ногами, двигаясь вперед, хотя чувствую, что начинаю слабеть. У моей шеи раздается низкое рычание. Он должен остановиться как можно скорее — должен остановиться, — но я знаю, что он не остановится, пока не станет слишком поздно.

Это безумие — позволять ему заходить так далеко, но мне все равно. Происходящее между нами ощущается так, будто мы растворяемся друг в друге, забыв обо всех опасениях.

Теперь он двигается быстрее, пьет жадно, и комната кружится вокруг меня. Мое сердце колотится в такт его движениям, ощущения сливаются в одно экстатическое пятно.

Его хватка на моих запястьях болезненно усиливается, но я не чувствую ничего, кроме него — каждая частичка его тела поглощает каждую частичку меня.

— Виктор, — снова выдыхаю я, или, может быть, только думаю об этом.

Все нарастает одновременно — острый жар в моих венах, ошеломляющее облегчение, когда мы оба неистово кончаем. Оно обрушивается на меня с силой приливной волны, сметая все на своем пути.

Он отрывается от моей шеи с хриплым рычанием и, содрогаясь всем телом, изливается в меня, капая кровью. На мгновение он замирает, а потом падает на меня, уткнувшись лицом мне в плечо, как человек, пробежавший много километров. Его вес вдавливает меня в матрас — я обмякла под ним, едва могу дышать, — но мне все равно хорошо. Его объятия уже не такие крепкие, но все равно собственнические и не причиняющие боли.

Медленно, мучительно медленно мир вокруг снова обретает четкость. После всего этого хаоса в комнате кажется невероятно тихо — только наше дыхание и отдаленный шум волн за окном.

Я осторожно двигаюсь под ним и чувствую, как давление на рёбра чуть ослабевает, когда он перекатывает нас на бок, не разрывая контакта.

В полумраке наши взгляды встречаются. Его глаза больше не красные, а темные, широко распахнутые и полные чего-то, что я не могу понять.

Узнавание? Сожаление?

— Лена, — хрипло произносит он, и мое имя звучит как извинение.

Он опускает взгляд на кровь, покрывающую наши тела, словно яростное заявление о праве собственности.

Его лицо искажается от отвращения к самому себе, и это чувство пробивается сквозь остатки моего оцепенения.

— Лена, — надломлено повторяет он.

Дрожащими пальцами я касаюсь его лица — все еще испачканного грязью и следами голода, но, несомненно, снова ставшего прежним, — и вижу, как в его глазах мелькает что-то еще: неверие в то, что я все еще жива, несмотря на все эти разрушения.

Я выдавливаю из себя улыбку, несмотря на круговорот мыслей и боль, разделяющую нас.

— Ты вернулся ко мне.

— О боже. Боже. — Он зажмуривается. Его лицо искажается от муки. — Он послал меня схватить тебя. Привести к нему. Я пытался сопротивляться, но его голос звучал у меня в голове, его приказы…

Он вздрагивает, отодвигается от меня и садится на край кровати, обхватив голову руками.

— Я бы сделал это. Если бы ты не достучалась до меня, я бы привел тебя к нему, как ягненка на заклание. А может… может, я бы тебя убил.

— Но ты этого не сделал, — твердо говорю я, приподнимаясь, чтобы обнять его сзади. — Ты справился.

Он долго молчит, его тело напрягается от моего прикосновения. Когда он снова заговаривает, его голос звучит глухо и обреченно, чего я раньше не слышала.

— Он многое рассказал мне, Лена. О том, кто я. Что я сделал. — Он прерывисто вздыхает. — Я убил Элизабет Шорт.

Слова повисают в воздухе между нами, ужасные и окончательные. Я замираю, все еще обнимая его, а мой разум лихорадочно пытается осмыслить то, в чем он только что признался.

— Виктор…

— Именно я заехал за ней в Билтмор, — продолжает он, теперь его слова звучат быстрее, как будто он не может их остановить. — Я отвез ее к ним. И после того, как они пытали ее несколько дней, вырезали эти символы на ее плоти, разрезали ее пополам, я… — Его голос прерывается. — Я выпил ее кровь. Я не помню, как делал это, но знаю, что это правда. Я чувствую это. Я чувствую вкус ее крови.

Я должна была бы прийти в ужас. Я должна была бы с отвращением отшатнуться от него. Убийца моей подруги, обнаженный и сломленный, находится в моих объятиях.

Но я чувствую лишь глубокую печаль — не только из-за Бетти, но и из-за Виктора.

Из-за человека, который никогда не стремился к подобному наследию, который не хотел быть чудовищем, которым манипулировало и использовало существо, называющее себя его отцом.

— Это был не ты, — тихо говорю я. — Не тот ты, который сейчас здесь. Не тот человек, которого я знаю.

Он издает резкий, надломленный смешок.

— Но это был я. Вот чего ты не понимаешь, Лена. Вампирская часть меня — это не какая-то отдельная сущность. Это я. Все мои сущности. Может быть, самые темные, самые первобытные части, но все же я. — Он поворачивается ко мне лицом, его взгляд затравлен. — Я сын Дмитрия. В моих жилах течет его кровь. Его натура — это моя натура.

Я беру его лицо в ладони, заставляя встретиться со мной взглядом.