Пока говорю, думаю о дневнике Бетти. В ту ночь она не выпускала эту маленькую кожаную тетрадь из сумочки. Я не особо придавала этому значение, пока два дня спустя не нашла его между подушками дивана. Я пыталась позвонить ей в пансион, но никто не знал, где она.

И теперь я знаю почему.

Она была мертва.

И что бы ни было в том дневнике, это может объяснить, почему. Она забыла его там случайно? Или это тайное послание мне? Конечно, как только я его нашла, я сразу же положила его на полку. Я не стала заглядывать в него. Разве можно называть себя другом, если заглядываешь в чей-то личный дневник?

— Она с кем-нибудь встречалась? С кем-нибудь склонным к собственничеству? Ревнивый?

Красноносый полицейский прищуривается, словно у нас с Бетти есть слабость к подобному типажу.

— Бетти встречалась со многими мужчинами, но ничего серьезного. — Я качаю головой. — Послушайте, она была всего лишь девушкой, мечтавшей покорить Голливуд. Как и тысячи других.

— Некоторые девушки стараются больше, чем другие, — бормочет полицейский, и я чувствую, как волна гнева пробивается сквозь горе. — Вы помните что-нибудь еще о той ночи? Может, она о чём-то упоминала?

Очень хочется рассказать ему о дневнике, но я сдерживаюсь. Это правда, что половина полицейских в этом городе работают на Коэна, а другая половина — нет. Что, если на этих страницах есть какие-то компрометирующие меня улики? Я достаточно эгоистична, чтобы беспокоиться об этом. Не говоря уже о том, что я не знаю, что Бетти могла написать о себе, что могло бы нанести ущерб ее репутации после смерти. Сначала, по крайней мере, я должна прочитать его сама.

— Нет, — твердо говорю я. — Она была напугана, но не сказала из-за чего. Или кого.

— И этого было недостаточно, чтобы вы заволновались?

Я пожимаю плечами, испытывая острый приступ вины.

— Мистер, большинство из нас в этом городе так или иначе напуганы.

Полицейские переглянулись, и в их взглядах читалось явное недовольство моими ответами. Но что еще мне оставалось сказать, не подставляя себя под удар?

Без раскрытия того, кто я на самом деле?

— Мы ещё свяжемся с вами, мисс Рид. Не покидайте город, — пробормотал полицейский с красным носом, протягивая мне визитку. — Позвоните, если вспомните что-нибудь ещё.

После того, как они уходят, Джоуи неуверенно топчется на месте.

— Ты в порядке, Лена? Ты не обязана возвращаться, если не хочешь.

Я делаю еще один большой глоток водки, пытаясь немного сгладить шок. Элизабет мертва. Убита. И я только что солгала полицейским о том, что мне известно. Совесть и без того выедала меня изнутри. В конце концов, именно я втянула Бетти в этот бизнес.

— Я в порядке, — говорю я, поднимаясь и стараясь унять дрожь, разглаживая складки платья. — Шоу должно продолжаться, верно?

Но, взглянув в зеркало, я едва узнаю ту женщину, что смотрит на меня. В её глазах появилась пугающая тьма. Сегодня впервые кроваво-красный цвет моего платья кажется не дерзким вызовом, а зловещим предзнаменованием.

Пока дрожащими руками наношу помаду, молча обещаю Бетти, что выясню, что с ней случилось. Мне нужно вернуться домой, прочитать ее дневник, узнать, что Бетти знала.

Я закрываю помаду и делаю глубокий вдох. Пора вновь стать Леной Рид, томной певицей, которой нечего скрывать — и которая скрывает всё. Но в самой глубине души, с каждым ударом сердца, я чувствую тяжесть своей вины.

Прости меня, Бетти… Я должна была тебя защитить.

Я вновь выхожу в коридор, расправив плечи и готовясь ко встрече с толпой. Но едва я приближаюсь к сцене, снова чувствую ледяное покалывание в затылке. Ощущение, что за мной наблюдают.

Когда я оглядываюсь, коридор пуст. Но ощущение остается, словно тень следует за мной в лучах прожектора.

Замок щелкает за моей спиной, когда я вхожу в квартиру, и тишина окутывает меня, словно саван. Я прислонилась к двери, сбрасывая маску. Больше никакой Лены Рид, сдержанной певицы.

Лишь я, в ужасе и с чувством несправедливости.

У меня трясутся руки, когда подхожу к бару с напитками, наливаю на два пальца виски и выпиваю его одним глотком. Но обжигающий жар так и не способен прогнать ледяную пустоту, сковавшую всё внутри.

Я направляюсь к камину, машинально укладывая поленья, когда пламя разгорается оранжевые блики отражаются на паркете. Мгновение я просто смотрю на огонь, загипнотизированная его ненасытным движением.

Затем я подхожу к книжной полке, протягивая руку над собранием сочинений Фицджеральда к тонкой книге в кожаном переплете, которую я туда положила. Дневник Элизабет.

Мне хочется верить, что она оставила его здесь для меня. Я убеждала себя, что она хотела, чтобы я его прочитала.

И все же, когда устраиваюсь перед камином и провожу пальцами по потертой обложке, прежде чем открыть ее, я чувствую стыд и вину, потому что вот-вот прочту то, что Бетти, вероятно, писала только для себя. Я осторожно открываю её дневник, страницы исписаны ее почерком — аккуратным, но торопливым, словно она отчаянно пыталась успеть за ускользающей мыслью.