По нашему договору всеми исследованиями для локаций занимается Ривер, но перед поездкой в призрачную неизвестность я всегда стараюсь хотя бы бегло просмотреть его заметки. У «Черной магнолии» среди местных репутация места с паранормальной активностью, но на фоне таких магнитов для привидений, как «Куин Мэри» или дом Лиззи Борден, это всего лишь пылинка во Вселенной. Здесь были очевидцы странных звуков, шагов, гулко отдающихся в пустоте, когда внутри никого не было, убедительные записи голосов через спирит-боксы — все в таком духе.

Входная дверь словно из эпизода «Игры престолов»: массивное дерево, усиленное металлическими заклепками и планками, с ржавыми коростами на петлях. Мне приходится навалиться на нее всем телом и трижды как следует толкнуть плечом, чтобы распахнуть, — дерево стонет, а я закашливаюсь от взметнувшейся пыли.

Воздух в атриуме удушающий. Густой, влажный, такой плотный, что в нем можно захлебнуться. Он воняет плесенью и едким металлом, когда я переступаю порог и веду камерой по входу. Каждый волосок на руках встает дыбом, внутри все напрягается — то самое тяжелое, тянущее чувство в животе, которое всегда появляется, когда я не одна. Знание.

По спине ползут мурашки, и я сосредотачиваюсь на видоискателе, будто это цифровая броня между мной и тем, что творится здесь. Всего три шага внутрь — а это место уже страшнее, чем складской чердак антиквара, где мы снимали в прошлом месяце и где было сразу три доски Уиджи.

Господи, на что я только не иду ради Ривера.

Если бы знала, чем все закончится, когда позволила уговорить себя отвезти его к заброшенной сахарной фабрике в Канзасе — в тот раз я впервые поверила, что привидения вообще существуют. Он снимал нашу вылазку на телефон, и с этого все покатилось.

Он выторговал это шоу, как большинство детей выпрашивают собаку. Я обещаю монтировать и вести соцсети. Тебе даже не нужно дарить мне подарок на день рождения в этом году — ну разве что петличный микрофон. Я возьму на себя все исследования, сценарии и скучную административную ерунду, а тебе нужно только возить меня и снимать.

Но видеть его тогда, на той фабрике, как он анализирует каждый отклик в приложении, как улыбается и ахает, когда случайный шум заставляет резко оглянуться, — это был первый раз, когда я увидела его по-настоящему живым после возвращения в его жизнь. Я просто не могла сказать «нет».

И, ладно, обычно мне тоже это нравится.

Когда я не одна.

У нас с Ривером есть правило — точнее, у меня есть правило, — мы не проводим расследования в одиночку. Еще несколько месяцев назад, до того как он официально получил права, это было вынужденной мерой. Но и потом мы его сохранили. Слишком легко начать подгонять факты под свои ожидания, когда рядом нет того, кто может осадить и оспорить твои выводы. Плюс базовая безопасность — шататься по пустующим зданиям, чаще всего глубокой ночью. Он уверяет, что справился бы со всем оборудованием и инструментами сам, но как наш штатный вьючный мул, я сильно сомневаюсь, что он понимает, что это значит.

Хорошая новость в том, что я сейчас не расследую. Я снимаю. Не достаю ни одного прибора и ни с кем не пытаюсь выйти на контакт. Снаружи день, мне нечего бояться.

Здесь. Одной. В проклятой тюрьме.

Если здесь вообще есть рабочее электричество, я понятия не имею, как его включить. Историческое общество, которому принадлежит это место, ничем не помогло, когда мы к ним обратились. Они нехотя согласились на дату, заставили нас подписать отказы от претензий и даже не дали экстренный контакт.

Я веду камерой по слоям облезающей краски на стенах, по высоченному входу — по тем деталям, с которыми Риверу нравится играть на постобработке. Солнечный свет сыплется, как снег, из многоэтажных фронтальных окон, тускнея по мере приближения к полу, и я на цыпочках пересекаю линию тени от распахнутой двери — шаг за шагом, пока она не заканчивается.

Слева и справа — коридоры, а прямо передо мной — еще одна внушительная дверь. Наводя объектив на окно в конце длинного коридора слева, я пытаюсь изобразить убогий «зум по Хичкоку». Эта пауза — отличный шанс осмотреться и попытаться понять планировку. Потому что любезное историческое общество не удосужилось поделиться ни картой, ни схемами.

За спиной раздается низкое рычание, и от хруста под подошвой у меня дыбом встают волосы. Я резко оборачиваюсь, сердце колотится.

Гул нарастает, и я сквозь зубы ругаюсь. Просто машина, идиотка. Что Ривер мог забыть? Делаю шаг к окну, но этот двигатель звучит куда массивнее и злее, чем у моей «Короллы». Сердце подпрыгивает к горлу.

Полиция? Кто-то заявил о нарушителе? Даже с разрешением от исторического общества, если местные копы хоть немного похожи на тех, что были в захолустье, где я росла, они будут в восторге от возможности выписать штраф, лишь бы создать видимость работы.

Я в спешке запихиваю камеру обратно в рюкзак, готовясь сматываться. Но вопли и улюлюканье снимают часть напряжения с плеч. На службу это не очень-то похоже. Вытираю вспотевшие ладони о перед шорт и снова выглядываю наружу.