Из густой кромки леса, с поникшими ветвями, медленно выползает туман. Сам лес чуть в стороне от территории, но при этом плотно окружает ее со всех сторон. Засохшие, умирающие лианы душат массивные каменные стены. Огромные стрельчатые окна тянутся вдоль входа, их стекла похожи на оскаленные зубы, и я нутром чувствую, пока смотрю вверх: в этом месте нет ничего святого. Оно выстроено как храм, но «Черная магнолия» — полная противоположность убежищу.

Никто бы и не подумал, что жестокая тюрьма прячется за милями и милями идиллических пасторальных полей, в двух часах езды к северу от Далласа.

Даже здесь, снаружи, энергия ощущается тяжелой. Плотной. Беспокойной. Гораздо сильнее, чем в любых из трех десятков с лишним «проклятых» мест, где мы снимали с момента запуска шоу. И я могу только представить, что происходит внутри.

— Все очень хреново, — Ривер проводит рукой по лицу и направляется обратно ко мне. Я не успеваю решить, стоит ли что-то сказать о его лексиконе, как он выпаливает: — Пейтон где-то застряла на обочине. Скинула мне геолокацию. У нее лопнуло колесо — во что-то врезалась, наверное. Все в порядке, но она хочет, чтобы я за ней приехал.

— Она не может вызвать такси? — его уход точно не входил в планы.

— Она в истерике, Вин. Черт. Я не скажу ей вызывать такси. — Его взгляд бесценный — осмелюсь сказать. И его реакция заставляет меня гордиться им. Говорят, рыцарство умерло. Ничего подобного. Оно просто матерится как ветеран войны и носит одежду на три размера больше.

— А ее родители?

— Она сказала, что они устраивают себе отпуск дома в «Зазе». — Ривер стонет, и мне отчаянно хочется присоединиться. Слово «отпуск дома» вообще не входило в его словарь, пока я не перевезла его в Даллас. — Они взбесятся, если она позвонит.

Как бы ни хотелось съязвить по поводу того, что он снова бросает меня ради школьной подружки, которую через пару лет, скорее всего, и не вспомнит, я сдерживаюсь. Он молодой. Он все еще главный герой в собственной жизни. Он уверен, что Пейтон — это навсегда.

Где-то в крошечном уголке моего сердца, который еще не окончательно умер и не покрылся льдом, есть желание, чтобы он держался за эту надежду как можно дольше. Он этого заслуживает — после всего. А еще большая часть меня чувствует личную ответственность за то, чтобы Рив вырос хорошим партнером.

— Ладно. — Я склоняю голову в жесте капитуляции. — Поезжай за ней.

— Но выпуск…

Сомнение отражается у него на лице, и внутренняя война читается предельно ясно: помочь девушке или отправиться на долгожданную охоту за привидениями в этом году, в единственный день, когда историческое общество согласилось нас впустить?

Я могла бы треснуть его по голове измерителем электромагнитного поля. Не помню, чтобы в подростковом возрасте была такой нерешительной — сомневаюсь, что у меня вообще была такая роскошь.

Я привожу лицо в выражение «не могу поверить, какой ты тугодум», наклоняю голову и говорю:

— Иди помоги своей девушке, Рив. Я найду себе занятие и поснимаю перебивки.

— Ладно. Да. Ладно, ты права. Я должен. — Он бросает на тюрьму еще один тоскливый взгляд. К черту измеритель — камера кажется куда более подходящей. Я никогда не была хорошим стрелком, но башка у него большая. Парни.

— Ты хоть знаешь, как менять колесо?

Он хмурится.

— . . . Да?

Я знаю, что он просто загуглит, но совесть не позволяет отправить его в неизвестность без пары советов.

— Сначала сорви болты, потом поднимай домкратом. Ослабляй крест-накрест. Не забудь про ручник. И проверь давление в запаске, если ее давно не использовали, — она тоже может быть спущенной. — Я растягиваю ехидную ухмылку. — А, и запомни: «влево — ослабить, вправо — затянуть».

Он закатывает глаза.

— Да, понял.

Поскольку я стараюсь быть хорошей старшей сестрой, добавляю:

— Если хочешь ее по-настоящему впечатлить, свози за любимым угощением.

А потому что я для него не только сестра, добавляю:

— И веди аккуратнее, чем Пейтон. Пожалуйста.

Я бросаю ему ключи, он ловит.

Стоя у края парковки, смотрю, как он уезжает, пока ржаво-красная краска моего дрянного старого седана не исчезает за деревьями. Через пару секунд рокот мотора глотает листва, и вокруг воцаряется тишина. Такая, будто плотный летний воздух выдавил даже самые слабые звуки природы. Медленно вдыхаю и, обернувшись, поднимаю взгляд на «Черную магнолию».

Каковы шансы, что я здесь действительно одна?

Если в этом мире есть человек, ради которого я пойду на край света, чтобы сделать его счастливым, — это мой младший брат. И в беде, и в радости. Даже если ради этого придется исследовать заброшенную тюрьму, где беспокойные души осужденных навеки замурованы в стенах.

Глава 2

Будто призрачные пальцы, высокая трава щекочет щиколотки, когда мимо проносится порыв ветра, и тюрьма испускает усталый вздох, пока я снова включаю запись и приближаюсь.