— Это правда?

Сцена явно была семейной, и присутствовать при ней мне не следовало. Поэтому, пока никто не заметил, я тихо выскользнул через арочный проем к задней двери, ведущей на патио.

Сетчатая дверь скрипнула, когда я толкнул ее от себя. Оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не идет, я со всего размаха врезался в кого-то. Пиво выплеснулось, обдав и меня, и моего случайного препятствия.

— Черт, виноват. — Я поднял глаза и столкнулся с парой холодных, пронизывающих голубых глаз. Их радужки прочерчивали бледные серые прожилки, похожие на треснувший лед.

Оливия вырвалась из моих рук одним резким движением — так, будто одно только прикосновение моих ладоней причиняло ей дискомфорт.

— Отлично. Теперь из-за тебя, придурок, я всю ночь буду вонять выдохшимся пивом.

Мои губы растянулись в кривой ухмылке:

— И тебе привет, Ливви.

Она одарила меня таким испепеляющим взглядом, что моя ухмылка превратилась в полноценный оскал.

— Зато будешь пахнуть как любой бар в Нью-Йорке. Разве что это пиво, пожалуй, подешевле, — небрежно заметил я, вытирая капли эля с предплечья.

Она чуть наклонила голову, и длинные черные волосы скользнули по плечам.

— И долго ты вынашивал эту шутку в своем крошечном мозге? — колко поинтересовалась она, тон у нее был сухим, как пустыня.

— Чтобы вынашивать, мне пришлось бы думать о тебе. А я о тебе не думаю. — Я скопировал ее позу, сделав голос легким как перышко.

— Вы что, уже пререкаетесь? — спросил Андерсон, подшивая к нам со вздохом человека, которому все это смертельно надоело..

— Твой идиотичный друг облил меня пивом, — огрызнулась Оливия, сдувая пылинки с влажной коричневой футболки с рок-группой, видевшей и лучшие времена.

Я сморщил нос:

— Я тебе еще одолжение сделал. Ты таскаешь эту футболку столько, сколько я тебя знаю. Пора бы уже отправить ее на покой.

— Это моя любимая футболка! — Она в досаде развела руками. — И с какого перепугу я вообще перед тобой оправдываюсь?

Андерсон поднял руку, пресекая мою колкость, и обеспокоенно посмотрел на Оливию:

— Еще не поздно переехать к нам с Кеннеди, знаешь ли. Вы же убьете друг друга.

Я безучастно уставился на лучшего друга:

— Я знаю, что люблю поддевать Ливви…

— Оливию, — перебила она, сузив глаза.

Я перевел на нее невозмутимый взгляд:

— О-ли-ви-ю, — повторил я, растягивая имя со всей насмешкой, на какую был способен. — Конечно, я люблю попортить ей нервы, но жить с вами, двумя голубками, я бы и врагу не пожелал.

Он нахмурился:

— Это еще что значит?

— Вы с Кеннеди находитесь в тошнотворной фазе медового месяца, от которой мне хочется выколоть себе глаза. А ведь мне нравится любовь. Представь, каково будет Оливии наблюдать это каждый божий день. — Я дернулся от этой мысли. И хотя она была бы рада за брата, но ненавидела бы каждую секунду такого соседства.

Она с вызовом вскинула подбородок:

— Я уже взрослая девочка. Смогу о себе позаботиться.

Я посмотрел на нее без малейшего впечатления.

Слово «раздражающая» было слишком мягким для описания Оливии Андерсон.

Спустя несколько секунд тишины она вздохнула и обреченно опустила плечи:

— Как бы мне ни было тошно это признавать, но он прав. Я лучше рискну. — Она указала на меня большим пальцем с пожиманием плеч в стиле «а что мне еще остается?».

Его глаза в изумлении заметались между нами:

— Ничего себе, ладно.

Уголки ее губ изогнулись в понимающей ухмылке:

— Я знаю, о чем ты думаешь. Он время от времени портит мне вечера. — Еще одно небрежное пожимание плечами. — Но я с ним справлюсь.

Я выгнул бровь:

— Только время от времени? О боже. — Я приложил ладонь к груди с наигранной обидой. — Ужас какой. Мне нужно стараться лучше.

Ее острые голубые глаза пригвоздили меня к месту. Сардоническая ухмылка тронула ее губы луком Купидона, покрытые нюдово-розовой помадой, которая почему-то казалась невероятно мягкой под дрянным освещением заднего дворика. Сердце споткнулось в предвкушении, потому что все, что собиралось вылететь из ее рта, обещало быть язвительным и прямым. Я жил ради этого. Как бы она ни выводила меня из себя, мазохистская часть меня обожала подобные моменты.

— Давай, валяй. У меня ума хватит стать в два раза невыносимее, если ты начнешь ко мне цепляться, Уэсли.

Пульс подскочил. То, как она произнесла мое имя, действовало опьяняюще. С легкой хрипотцой и едва уловимой колкостью, будто имя давалось ей с трудом. Уж по одной этой причине оно нравилось мне больше, чем следовало.

Для рядового обывателя я был Хейзом — разбивателем сердец с доброй улыбкой, флиртующим взглядом и громким характером. Для Оливии я был просто… Уэсли. Бесячим лучшим другом ее брата и ее пожизненным наказанием.