Когда открывается дверь, сердце подпрыгивает. Бросаю все и бегу. Данил входит в квартиру с каменным лицом. Весь напряженный, взвинченный.

— Даня… — подлетаю, обнимаю его за шею. Он реагирует сразу, прижимает к себе, вдыхает мой запах. — Я так волновалась…

— Все нормально, — глухо говорит он. — Почти.

Данил поругался с отцом. Из-за меня. Это ужасно.

Что бы он ни говорил, я вижу, как ему тяжело. Потому что это его отец.

— Я… я ужин приготовила. Будешь? — бормочу, зарываясь носом ему в грудь.

***

Мы садимся за стол.

Данил ест молча, только иногда кидает в мою сторону теплый взгляд. Я тоже молчу. Не хочется разговаривать. Хочется просто быть рядом.

Наливаю ему чай, сажусь напротив, наблюдаю, как он ест.

После ужина Данил встает, берет меня за руку, тянет из-за стола.

— Спасибо, Янка, было очень вкусно. Не знал, что ты так охуительно готовишь.

— Это самое простое, — бормочу, — у тебя совсем нет продуктов.

— Все равно охуительно, — он меня целует.

— Дань, надо убрать со стола и помыть посуду...

— У меня есть посудомойка. Не надо ничего мыть. Давай вместе уберем, а потом я хочу, чтобы ты все время была со мной. Я помню, помню, что они еще не прошли, — добавляет, целуя в висок.

Данил показывает, где у него лежат таблетки для посудомоечной машины. Мы убираем посуду со стола, по очереди идем в душ.

Когда мы ложимся, Данил притягивает меня к себе. Сначала просто обнимает. Потом засовывает руку под футболку, кладет ладонь мне на поясницу. Зарывается лицом в мои волосы.

Я сама прижимаюсь к нему. Он держит меня за талию, дышит в мои волосы. Я чувствую, как ему тяжело, даже когда он молчит.

Напряжение не уходит. Оно просачивается в постель, в кожу, в мои руки, которыми я его обнимаю.

— Я с тобой, — шепчу, — ты же знаешь?

Глажу его по спине короткими, ровными движениями. Не отвечает. Просто сильнее вдавливает меня в себя. И я понимаю, он меня слышит.

Наконец слышу, как замедляется его дыхание. Как уходит напряжение из мышц. Он не говорит ни слова, но я чувствую — ему впервые за день становится спокойно.

— Ты не представляешь, как мне сейчас нужно, чтобы ты просто была рядом, — бормочет он.

Целует меня в висок. Крепко прижимает. Так мы и засыпаем.

Среди ночи просыпаюсь от звонка. Данил резко садится, хватает телефон. Один миг, и его лицо меняется.

— Что? Когда? — он вскакивает, идет босыми ногами по полу. — Я выезжаю.

Сажусь рядом, пальцами сжимаю его руку.

— Что случилось?

Он бросает короткое:

— Маму увезли в больницу. С сердцем плохо.

И начинает быстро одеваться.

— Я с тобой, — вскакиваю следом.

Потому что другого варианта нет. Мы же теперь вместе.

Глава 25

Север

Когда подъезжаем к больнице, за окном ночь. Глубокая, черная, густая.

Фонари бросают пятна света на асфальт, часы на панели показывают три часа ночи. Торможу у приемного отделения, глушу двигатель.

Отцовский автомобиль выцепляю взглядом сразу.

— Ты точно хочешь со мной? — поворачиваюсь к Янке.

Она молча кивает. Лицо бледное, глаза блестят. Напряжение передается от нее волнами. И еще что-то. Не испуг, нет. Наоборот, стойкая решимость.

Вовремя вспоминаю, как она меня спасала на гонках. И что Яна хотела учиться на врача. Как раз ее больницы меньше всего пугают.

— Тогда пойдем.

Входим в здание, проходим через холл. Дежурная медсестра за стойкой кивком указывает в сторону лифта:

— К Северовой вам на третий этаж, в кардиологию.

Кардиология. От этого слова в груди екает. Я почти не сомневаюсь, из-за чего матери стало плохо с сердцем.

Из-за нас. Из-за нашей с отцом ссоры. Она слышала, как мы орали друг на друга и видела, что мы чуть не подрались.

Поднимаемся с Яной на третий этаж. Только открываю дверь в коридор, сразу вижу его.

Стоит у окна, руки в карманах. Оборачивается, как только слышит шаги. Завидев нас, делает шаг навстречу.

— Ты что здесь забыл? — в голосе сквозит ледяной холод. — Тебя тут никто не ждет.

— Я к матери приехал, — вскидываю голову. — Или ты уже считаешь, что она твоя собственность?

— Не начинай, Данил, — рычит он. — Это ты ее довел. После твоего отъезда она поднялась в комнату, и через полчаса случился криз. Скорая еле успела.

— Ты серьезно? — сжимаю руки в кулаки. — Ты сейчас меня обвиняешь?

— А кого? — отец ступает ближе. — Ты когда рот открываешь, думай, чем это может закончиться. И вообще, откуда ты узнал, что мать в больнице? Тебе кто-то из обслуги позвонил?

В этом весь отец.

Для него персонал всегда был обслугой. Люди не нашего круга — сбродом. Можно еще долго перечислять.

Конечно, я не стану говорить, кто мне позвонил.

— А ты думал, когда полез в личную жизнь своего сына? Или ты решил, что можешь всех купить, как своих подчиненных? — отвечаю.

Отец смотрит на Яну. Губы сжимаются в тонкую линию.