Я бы поверила ему, если бы перед уходом Мартин не посмотрел на меня так странно. Он что-то знал – что-то, касающееся меня.

Я опустила взгляд и потянулась к контракту. Себастьян схватил меня.

— Ты что делаешь? — спросил он. — Нам даже смотреть на него не стоит.

— Мне кажется, там есть кое-что, о чем нам следует знать.

— Нет там ничего, что нам нужно видеть. К тому же все это обычная юридическая тарабарщина, призванная внушить нам страх перед отказом. Не читай.

Я понимала, что он, скорее всего, прав, и знала, что он просто хочет оградить меня от этого, но я слишком переживала. Что, если там правда крылось что-то важное?

Я взяла контракт, но открывать не стала. Я знала, что меня этим не запугать, но видела, как волнуется Себастьян. Запихнув бумаги в сумочку, я сказала:

— Ладно, читать не буду. Просто вручим его им обратно вечером, когда официально объявим, что с нас хватит.

Себастьян смерил мою сумочку тяжелым взглядом, но ничего не сказал. А у меня не было сил с ним спорить – только не сейчас.

Весь остаток дня я провела на процедурах: меня эпилировали и прихорашивали, чтобы к началу вечера я выглядела безупречно. Я ненавидела каждую секунду этого процесса и радовалась только тому, что делаю это в последний раз. Мать пыталась заставить меня перекрасить волосы, но тут я встала насмерть, заявив, что Себастьяну нравится мой темный родной цвет, который уже успел отрасти.

Как только все это закончится, я снова перекрашусь в шатенку. Больше никакого платинового блонда, который я так ненавидела.

Когда мы вошли в зал, это напомнило мне нашу свадьбу. Все было смехотворно чересчур украшено, и я невольно задумалась, сколько же денег ушло впустую на эту чертову вечеринку. Нас передавали из рук в руки, словно новорожденного младенца, заставляя общаться со всеми подряд и принимать поздравления с фиктивным браком.

В конце концов мы подошли к моим родителям. Мать смотрела на нас с таким видом, будто гордилась нами, но фальшивый блеск в ее глазах казался почти хищным. Они оба обняли меня, и когда я напряженно обвила руками шею отца, он шепнул мне на ухо:

— Прочитай контракт.

Себастьян услышал это и, когда они отошли, лишь покачал головой, глядя на меня. Моя сумочка осталась в гардеробе, и я нервно закусила губу.

— Ты же понимаешь, что они говорят это только для того, чтобы манипулировать тобой.

— Но там может быть пункт, о котором я не знаю. Если это касается меня, я должна знать.

Себастьян прищурился:

— Чтобы поменять свое решение?

— Нет, — ответила я. — Я не меняю решения. Я просто…

— Иди и посмотри, — сказал Себастьян, и его голос прозвучал натянуто. — Но я прошу тебя: не отступай от нашего плана.

— Я и не отступаю, — честно ответила я. — Но мне нужно знать последствия того, что мы собираемся сделать.

Это ничуть не помогло разрядить обстановку. Себастьян посмотрел на меня так, словно перед ним стоял чужой человек, а затем просто развернулся и ушел. Я тяжело вздохнула и отправилась в гардероб, чтобы тихонько открыть документ.

В одном Себастьян был прав: контракт был скучным и забитым юридической тарабарщиной, но я привыкла к подобному по своим книжным договорам. Я смогла уловить суть большинства пунктов, пока в самом конце мое внимание не привлек кое-какой деталь.

Я оказалась права. Кое-что действительно касалось меня напрямую.

Они не собирались выплачивать мне наследство, если я откажусь от участия в любых будущих контрактах. В документе утверждалось, что эта оговорка была в первоначальном договоре, который хранился у меня в телефоне. Я быстро перепроверила его и убедилась, что ничего подобного там не было, но к сегодняшним бумагам они приложили обновленную редакцию – ту самую, которую я изначально не подписывала.

Обычный подлог. Подмена условий.

Я тяжело застонала. Они надеялись, что я ничего не замечу, но я заметила. И чтобы оспорить это, мне пришлось бы нанять лучших адвокатов и сделать себя врагом общественности просто за попытку пойти против собственной семьи. Себастьян потерял бы работу, а я – львиную долю денег, полученных за сделку по экранизации для ТВ-шоу.

В этой игре они победили.

Или, по крайней мере, думали, что победили.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь подавить желание кричать и плакать от вопиющей несправедливости происходящего, но кулаки оставались сжатыми. Я стиснула зубы, чтобы наружу не вырвалось ни единого бранного слова.

Я прошла через все это только для того, чтобы какое-то время жить в комфорте и спокойно писать книги. Я сделала это ради денег, которые мне обещали годами.

И теперь все это рухнуло.