Все будет хорошо, сказал себе Астарион. Ничего такого, что не мог бы исправить жрец. Или зелье лечения.

Правая рука явно никуда не годилась. Он попытался пошевелить левой, наблюдая, как рукав винного цвета дернулся, а затем дрожа приподнялся на дюйм. Кружево на манжете окрасилось в ярко-красный.

Хороший цвет, подумал он. Правда, не сочетается с винным. Зато с темно-фиолетовым смотрелось бы неплохо. Он посмотрел на свою кисть и тут же пожалел об этом. Два пальца были вывернуты под тошнотворным углом, но сама рука казалась более-менее целой.

Все нормально. Пара зелий лечения — и все будет в порядке.

Он поднес руку к голове. Волосы были чем-то пропитаны. Ему очень хотелось верить, что это дождь. Он осторожно провел уцелевшими пальцами по черепу.

Кость сдвинулась с хрустом, которого он толком не услышал, но который на мгновение заполнил весь его мир.

Это… не нормально. Это очень плохо.

Я буду принимать ванны из зелий лечения, и все вернется в норму.

Он перестал ощупывать голову. Он был почти уверен, что, продолжая, не узнает ничего хорошего.

Я должен добраться до жреца. Или до любого целителя, на самом деле. Сейчас не время привередничать. Он бы даже позволил паладину применить наложение рук; хотя обычно он настаивал, чтобы перед этим ему налили пару бокалов.

Чтобы добраться до целителя, ему придется выползти из переулка.

— Точно, — прошептал он самому себе и попытался встать на колени.

Ослепляющая агония разорвала грудную клетку, и он рухнул обратно на брусчатку. Внезапно стало очень тяжело дышать. Вернее, он дышал, но, казалось, ничего не происходило.

О, у меня пробито легкое. Понятно. Это плохо.

Астариону пришло в голову, что он умирает.

Вот и все. После всего, что я сделал, после всего этого, моя жизнь стоит меньше, чем дохлый олень.

Он никогда особо не задумывался о своей возможной смерти. Эльфам это ни к чему, по крайней мере, первые два-три столетия. Когда тебе переваливает за пятьсот-шестьсот, когда возраст начинает брать свое, тогда ты начинаешь об этом думать. Ты готовишься к неизбежному, что обычно означает примирение с близкими или глубокое погружение в исследования того, как стать личом.

Ему никогда не хотелось становиться личом. Ни у одного из них не было приличных волос, а уж эта кожа… фу.

Да и близких у него, если так подумать, не было. У него были друзья. Вроде как друзья. Люди, которые всегда были рады его видеть, а потом невероятно язвили за его спиной.

Да помогут ему боги, его самым любимым человеком во Вратах Балдура была, пожалуй, мадам Саффрон, державшая лучший бордель в городе. Не то чтобы ему приходилось платить за подобные вещи, но она устраивала великолепные салоны и была очаровательной собеседницей, а затем — и это самое главное — они расходились в разные стороны и не вспоминали друг о друге по меньшей мере десятидневку.

О, конечно, было немало людей, безумно в него влюбленных, но это лишь свидетельствовало об их хорошем вкусе. С тех пор как он прибыл во Врата Балдура, он никому не отвечал взаимностью.

Ему стало интересно, раскошелится ли кто-нибудь из его завоеваний на воскрешение. Маловероятно. Двое из них вообще были поэтами, ради Тиморы. Им едва хватало на вино, куда уж там вытаскивать кого-то с того света.

Да и к тому же для начала им пришлось бы меня найти.

Он попытался позвать на помощь, но в легких почти не осталось воздуха, и наружу вырвался лишь жалкий шепот.

— …помогите мне…

Он чувствовал вкус крови так долго, что перестал обращать на него внимание, но теперь этот медный привкус внезапно стал ярким, артериальным. Она заполнила рот, и он сглотнул, чувствуя, как внутри что-то разрывается.

— …пожалуйста… кто-нибудь… помогите мне…

Прошло много времени, или, наоборот, совсем чуть-чуть. Астарион уже не мог понять, зовет ли он на помощь вслух или просто произносит эти слова в мыслях.

— …я не хочу умирать… пожалуйста…

— Вот как? — спросил кто-то.

Первой мыслью было, что это вернулся один из громил, чтобы закончить начатое… но нет, акцент не тот. Этот голос был выверенным, формальным и старым. Он моргнул несколько раз, увидев размытую тень в форме человека, но как только попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть получше, тут же об этом пожалел.

— Пожалуйста, — произнес он сквозь жуткий звон в голове. — Пожалуйста… целителя…

— Я и есть целитель… своего рода.

Астариона захлестнуло облегчение, прохладной волной пробежавшее мурашками по коже. Боги верхние и нижние, спасибо, подумал он.

А затем тот крошечный, въедливый голос магистрата, который всегда заставлял его дважды проверять бумаги, тот самый, что всегда искал изъяны в показаниях свидетелей, прошептал: Что значит «своего рода»?

— Вы умираете, — бесстрастно заметила тень.

— …а я-то и не… заметил…