Астарион знал все эти ощущения — знал их куда ближе, чем любого любовника. Он был в склепе, в запертом каменном мешке шириной всего в три шага. Он сорвал ногти до мяса и изодрал плоть так, что скребся обнаженными фалангами пальцев о каменную дверь.

Только не снова, подумал он, чувствуя, как в груди поднимается слепая животная паника. Только не снова!

Но если не снова… значит, всё еще?

Что, если он так никогда отсюда и не выбирался? Что, если он был здесь всё это время, а его освобождение было лишь сном, порожденным безумием, и люди в этом сне были его собственными творениями? Далирия, Йоусен, ден Суриэль — всего лишь марионетки, рожденные заточением и одиночеством.

— Астарион?

Пытки казались достаточно реальными, но не реальнее, чем агония в его изорванных пальцах. Великие потрясения — Чума Заклятий и Смутное время, перетасовавшие богов на небесах, — возможно, всё это было лишь лихорадочным бредом, пока он голодал, умирал и перерождался, бесконечно, словно сам бог.

— Астарион, мне кажется, тебе снится сон.

Я эльф. Я не вижу снов. И я это знаю, так что… здесь есть кто-то еще?

Этот густой, грубоватый голос был ему знаком, но это, разумеется, было естественно, если Астарион с самого начала его выдумал. И это точно была галлюцинация, потому что никто не приходил и не называл его по имени, пока он был заперт в склепе. Иногда он слышал, как мимо проходят люди, но его язык так распух во рту, что он не мог их окликнуть. Порой на холодной мраморной двери скапливался конденсат, и ему удавалось слизать его, но этого не хватило бы, чтобы утолить жажду даже мыши, не говоря уже о мужчине.

— Астарион?

Кто-то коснулся его плеча, и рука Астариона взметнулась вверх, перехватив чужое запястье со скоростью атакующей змеи. Он распахнул глаза и уставился в пустые белые глаза аасимара.

— Скажи мне вот что, — прорычал он; сон всё еще цеплялся за него, как клочья тумана. — Ты настоящий?

— Думаю, да, — ответил ден Суриэль, — но у меня нет никаких способов это доказать. — Голос паладина звучал нарочито успокаивающе; гравий превратился в гладкие камушки, омываемые ручьем. — Тебе приснился кошмар.

— Это не склеп?

— Это часть канализации, помнишь?

— О. — Астарион сглотнул. — Да, разумеется.

Под его большим пальцем медленно и ровно бился пульс, и он осознал, что всё еще судорожно сжимает запястье ден Суриэля. Он отцепил пальцы, один за другим. Мужчина, к счастью, снял рукавицы, иначе Астарион либо помял бы металл, либо раздробил собственную руку.

— Ты в порядке?

— В полном. Это нормально. — Астарион сел.

— Плакать во сне — это нормально?

— Я не плакал, — огрызнулся Астарион. — Я, вероятно, задыхался. Там было маловато воды.

Ден Суриэль потянулся к своему снаряжению, достал бурдюк с водой и протянул Астариону.

Вода была тепловатой, но на вкус оказалась настолько хороша, насколько вообще могло быть хорошим то, что не являлось кровью. Он пил, испытывая благодарность и злясь на себя за эту благодарность.

— Ты очнулся в склепе, когда умер?

Астарион опустил бурдюк.

— Боюсь, фамильный склеп Анкунинов был продан какому-то нуворишу еще несколько веков назад. Нет, этот склеп был наказанием. Старик запер меня внутри на год без еды и воды.

Глаза аасимара расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но явно передумал. После долгой паузы он произнес:

— Год — это очень долго.

— Поверь мне, я в курсе.

К концу года Астарион превратился в иссохшую оболочку, сплошные кости, клыки и безумие.

— А ты знал, что когда организм настолько обезвожен, глаза ссыхаются из-за нехватки жидкости? Я буквально мог просунуть палец в глазницу вместе с глазом.

Губы ден Суриэля скривились от явного отвращения.

— Это ужасно.

— Выбор развлечений был крайне скудным. Наверное, мне следовало размышлять о своем преступлении, но это занятие утратило свою увлекательность где-то после первой десятидневки.

— Преступлении? Какое преступление могло бы оправдать такое?

Слова «Не твое собачье дело» уже вертелись у Астариона на языке, но он должен был играть роль трагической фигуры, а это, в определенном свете, и была трагедия. И всё это было чистой правдой.

— Моему хозяину приглянулся один юноша, и он послал меня привести его во дворец. Я не хотел этого делать. Он был… невинным.

Невинным, и он смотрел на меня так, словно только что узнал, что такое желание. Мне следовало отшить его в ту самую первую ночь, сказать ему идти домой и не возвращаться. Следовало найти какого-нибудь пьянчугу, заманить его во дворец, а потом охотиться в других местах. В те времена Касадор не требовал так много добычи. Астариону позволялось не спешить с выбором жертвы, тратя на охоту дни, а то и десятидневки. Поэтому он вернулся на следующую ночь, и через ночь, и потом еще раз, и каждую ночь Себастьян ждал его со всей радостью и ужасом человека, влюбившегося в первый раз.