Улыбка паладина была не совсем приятной.

— Как тебя зовут?

— Петра… Пет… Астарион Анкунин. Ох, Пекло. — Астарион потер горло. — Ты сделал эту штуку, да?

— Если под «этой штукой» ты подразумеваешь наложение на комнату заклинания истины, то да. — Ден Суриэль смерил его взглядом. — Ты больше похож на Астариона, чем на Петраса. Почему ты мне солгал?

— Обычно я называю это имя, если меня подозревают в чем-то незаконном. — Астарион почувствовал, как на кончике языка вертятся слова: «потому что ты мне не нравишься», и плотно сжал челюсти.

— Кто твой хозяин?

Он попытался уйти от ответа, живо представив, что с ним сделает старик.

— Если мой хозяин узнает, что я рассказал тебе, это может быть очень опасно для меня. — И это была чистая правда.

Ден Суриэль нахмурился, но настаивать не стал.

— Какую еще ложь ты мне скормил?

Астариону пришлось задуматься. Очевидно, заклинание не даровало внезапного всезнания.

— Мое имя. Птица, которая ест ежей. Причина, по которой я полез на ту стену.

— А. Я ведь изгонял тебя, да?

— Да, и это было исключительно неприятно. — Магия не принуждала его к последней реплике; ему просто захотелось это добавить.

— Ты планируешь убить меня?

— Не в данный момент. — Когда глаза ден Суриэля сузились, Астарион развел руками. — Не могу сказать, что не попытаюсь убить тебя в целях самообороны, но в ближайшее время у меня таких планов нет. Живым ты для меня куда полезнее. — Он сделал паузу, а затем добавил: — Кроме того, ты слишком хорош собой, чтобы тебя убивать просто из прихоти. Я же не бью бесценные вазы и не сжигаю изысканные картины.

Когда аасимар покраснел, его кожа приобрела более глубокий медный оттенок. Он несколько раз откашлялся.

— Ты стал вампиром по доброй воле?

Лай Астариона прозвучал слишком громко в замкнутом пространстве.

— Поверь мне, у меня не было амбиций становиться вампирским отродьем. Какие-то ублюдки забили меня до смерти в переулке, и пока я истекал кровью, появился кое-кто и предложил помощь. — Он не знал, какой степени искренности требовала магия, но его гнев не был ложью. — Следующее, что я помню, — как продираюсь из гроба, находясь в рабстве у садистского ублюдка, который одной мыслью может поставить меня на колени. Я этого не выбирал. Никто бы такого не выбрал, если бы знал, каково это на самом деле.

— Тогда я тебе сочувствую. — Аасимар выпрямился. — Но я бы предпочел убить себя, чем влачить такое существование.

— Думаешь, я не пытался?

Крик Астариона отразился от каменных стен, пробудив эхо, которое издевательски зазвенело в ушах. Ден Суриэль уставился на него. Возможно, глаза аасимара и невозможно было прочесть, но крошечные мышцы его век были такими же, как у любого другого мужчины. Астарион наблюдал, как его изумление медленно сменяется ужасом.

— Твой хозяин не дает тебе этого сделать?

— Разумеется, не дает. Он потратил больше века на то, чтобы меня сломать. Зачем же пускать всё это коту под хвост?

Все лучшие лжи — это правда. Астарион увидел тот самый момент, когда отвращение паладина уступило место сочувствию. Будь тем самым избитым щенком, которого хочешь видеть в этом мире…

— Мне жаль, — тихо произнес ден Суриэль. — Я не знал.

— С чего бы тебе знать.

— Хочешь ли ты… чтобы я освободил тебя от этого рабства? Это не будет противоречить условиям моей клятвы Ордену.

У Астариона перехватило дыхание от смеха, от которого заныли ребра.

— Нет. Нет, боюсь, я хочу жить, каким бы неудобным это ни было.

— Но если повелитель вампиров так тебя мучает…

— Именно поэтому я и хочу жить. Прошло уже очень много времени. Если я просто возьму и сдохну, какой смысл был во всей этой агонии? — Он покачал головой. — Первые пару десятилетий, да. Я просто хотел, чтобы это прекратилось. Но оно не прекратилось. А теперь я хочу пережить этого жалкого старого ублюдка. — Он нарисовал пальцем бессмысленный узор в пыли, затем стер его. — Разве ты не видишь? Если я умру сейчас, то всё, что я вынес за последние сто пятьдесят с лишним лет, было напрасно. С тем же успехом я мог бы сдохнуть в том переулке. Но если я выживу… — Он развел руками. — Он не может жить вечно. И ты удивишься, как долго меня может поддерживать чистая злоба.

— Похоже, мы в ловушке. — Паладин снова рассмеялся, тихо и горько.

— Я в ловушке уже много, много лет. К этому привыкаешь.

— Мой обет — это не то же самое, что быть вампирским отродьем.

— Возможно, но оттуда, где я сижу, разница сейчас ничтожна. — Он подождал достаточно долго, чтобы услышать, как паладин скрипнул зубами, а затем добавил: — Могу я кое-что предложить?

— Давай, — настороженно отозвался ден Суриэль.