Астарион глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Часть его все еще хотела чувствовать себя уязвленной, лелеять эту обиду внутри себя и расковыривать боль, как наполовину зажившую болячку. Но другая, более взрослая часть его шептала: Ты хочешь остаться в этом мире шелков, шоколада и роскошных особняков? Или ты хочешь дуться, отказываться учиться и вернуться к разбрасыванию коровьего дерьма на земле под виноградниками?

Он выпрямился во весь рост, оказавшись всего на несколько дюймов выше своей наставницы.

— Учите меня, — сказал он. — Я готов учиться.

Дворфийка улыбнулась.

— Давай начнем с правильных форм обращения к титулованным особам, начиная с самых верхов. Повторяй за мной: Ваше Величество…

***

В первый год жизни в доме прабабушки Астарион учился не только речи и манерам. Она наняла учителя, который прямо заявил, что в чтении им мало чему можно научить Астариона, но зато они обучили его элегантному почерку, дополнившему тот практичный курсив, который он освоил в школе. Конюший научил его ездить верхом, что не доставило Астариону особого удовольствия, хотя, возможно, они просто не с того начали. В первый же день мужчина спросил его, ездил ли он когда-нибудь верхом, и Астарион, не подумав, ответил:

— О, да. Я ездил на своей матери.

Лицо конюшего стало абсолютно ничего не выражающим, и он сказал предельно осторожным тоном:

— Прости, юноша, мне кажется, я ослышался.

— На матери, — повторил Астарион. — Эм… она друид? — И, так как мужчина продолжал на него пялиться: — Иногда она превращалась в медведя? И в ломовую лошадь в тот раз, когда нам нужно было расчистить южное поле?

Конюший откашлялся и сказал:

— Это не совсем одно и то же. И… сынок? — Он наклонился и понизил голос. — Не говори людям такого. Или, если говоришь, уточняй, что ты был ребенком. Иначе у них сложится неверное впечатление.

Астарион в недоумении согласился. Конюший посадил его на пони. Пони в считанные секунды сообразил, что всадник ждет от него самостоятельных решений, после чего направился прямиком к ближайшей заросли клевера. Конюший достал из кармана фляжку, тоскливо на нее посмотрел, а затем убрал обратно, так и не притронувшись.

Идея удил, уздечек, поводьев и хлыстов показалась Астариону грубой, граничащей с чудовищностью, но в конце концов он научился управлять пони так, чтобы у конюшего не возникало желания выпить. На этом этапе он перешел на лошадь, которая была намного выше пони. Она была даже выше его матери в форме медведя — это наблюдение он оставил при себе. И она бегала намного быстрее, а когда Астарион упал, она не остановилась, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Она просто побежала дальше.

В тот вечер на ужин к прабабушке он пришел хромая. Они ужинали вместе раз в десятидневку и нерегулярно пили чай — в зависимости от того, как позволяло ее здоровье. Увидев, что он двигается так, словно сломал половину ребер и оба плеча, она спросила, что случилось, а выслушав ответ, расхохоталась.

— Ох, мой бедный мальчик, — сказала она, прижав руку к груди и тяжело дыша. — Ох, садись, и я расскажу тебе о том, как мой отец учил меня брать барьеры. Уэндин, принеси бренди. Думаю, столетней выдержки.

Уэндин едва заметно поклонился.

— Боюсь, у нас закончился столетний, мадам.

Леди Эрикиния мягко цокнула языком.

— Все, что старше двухсот лет, не должно использоваться в медицинских целях.

— Полагаю, у нас есть вполне подходящий пятидесятилетний, мадам.

Она вздохнула.

— Погреба оскудели, как и все мы. Что ж, принеси этот юный бренди для нашего юного родственника.

Прабабушка Астариона рассказала ему путаную, но уморительную историю, которая немного помогла. Бренди обжег горло, но, кажется, тоже подействовал.

Однако было кое-что странное: когда Уэндин наливал, Астарион мельком увидел этикетку. Хоть его образование на винограднике и оставляло желать лучшего, в этикетках на бутылках он разбирался отлично, и этой было далеко не пятьдесят лет, и даже не десять.

Он посмотрел на Уэндина, и тот едва заметно покачал головой.

Это было странно, но сейчас вокруг происходило так много странного, что Астарион уже не понимал, как ко всему этому относиться.

Когда он не ужинал с леди Эрикинией, то ел со своей наставницей по манерам — которая пересыпала беседу напоминаниями о локтях и размере кусков, — либо с Баджией, а иногда и в одиночестве. В поместье не было мальчиков его возраста.

Возможно, ему было одиноко, но если так, то одиноко ему было всю жизнь. А теперь он хотя бы был одинок в комфорте и узнавал что-то новое, и даже если приходилось усердно трудиться, это была работа, которую он делал без отвращения, в отличие от работы на винограднике.

Баджия обучала его танцам и азам боя на рапирах. Они тренировались в небольшом дворе с утоптанной землей возле конюшен, который больше не использовался, а по его краям росли сорняки, выпускавшие маленькие радостные желтые цветочки.