Кварталом или двумя позже мимо прошли двое стражников, и он холодно кивнул им: ха-ха, нет, офицер, это не мой пузырек с кровью единорога, я просто держу его для друга. Он убедился, что отошел на несколько улиц, и вой полностью стих, прежде чем прислонился к стене и позволил адреналину схлынуть.

Это было стыдно близко.

Ты расслабился. Ты начал злорадствовать еще до того, как закончил работу. Ты ведь знаешь, что так нельзя. Он действительно знал. Но хорошее злорадство было одним из немногих удовольствий, оставшихся ему, поэтому он поддался искушению, и, как и за любое излишество, поплатился.

Он осмотрел штанину. На темной коже виднелись четкие следы от зубов, и она начала рваться по шву. Расплатой за самоуверенность стала дополнительная работа по починке.

Хлопнув крыльями, Генри-с-Крыши приземлился на бочку рядом с ним и сказал:

— Ты у меня в долгу, кровосос.

Конечно. Только этого не хватало для полноты вечера.

— Ладно, — сказал Астарион. — И чего же ты хотел?

***

Он подумывал просто проигнорировать просьбу Генри — в конце концов, как долго птица на самом деле будет об этом помнить? — но решил этого не делать. Всегда оставался шанс, что Генри затаит обиду, и хотя большинство людей не обратило бы внимания на его слова о вампире, поедающем голубей на крыше, Астарион не был склонен рисковать. Только не после того, как проститутка заставила его насторожиться.

В любом случае, это было по пути к шкафчику Гильдии, где он хранил большинство своих вещей.

Поэтому, собрав все свое достоинство, он зашел в «Круглосуточную рыбу с жареной картошкой от Редфура» в доках и вышел оттуда через пять минут с большой бутылкой фирменного соуса.

Генри-с-Крыши приземлился рядом с ним; его маленькие глазки блестели от вожделения.

— Достал? Достал?

— Да, — ответил Астарион, — моих навыков вполне хватает на то, чтобы подойти к стойке и сделать заказ. — Он поставил бутылку на тротуар.

Генри набросился на нее, вонзил клюв в пробку, как живой штопор, и вытащил ее. Он сдернул пробку с клюва лапой, а затем засунул почти всю голову в бутылку.

— О да, — услышал Астарион голос, приглушенный соусом. — О да, вот это вещь.

Астарион потер лицо, задаваясь вопросом, как его не-жизнь докатилась до такого.

— Мы в расчете, значит? — спросил он.

Генри вылез из бутылки; его клюв был перемазан соусом.

— Ага, в расчете. — С привычной легкостью он закупорил бутылку. — Ты не поверишь, как эта штука заходит с сырой селедкой. — Чайка мгновение изучала Астариона. — Как, говоришь, тебя звали?

— Петрас.

— Точно, точно. И ты… эта штука. Вертится на языке. Ешь людей, или что-то в этом роде?

— Зомби, — сказал Астарион. — Петрас-зомби. Просто запомни это.

***

Далирия была настолько благодарна, получив пузырек с кровью единорога, что на одно ужасное мгновение Астарион подумал, что она может его обнять. К счастью, ставни за ее глазами захлопнулись, и выражение лица разгладилось прежде, чем он был бы вынужден поспешно ретироваться.

— Что ж, вот твоя бутылочка со струпом единорога, — сказал Астарион. — Ты представить себе не можешь, через какие унижения я прошел, чтобы ее достать. На самом деле, я бы посоветовал даже не пытаться представлять. «Мучительно» — не слишком сильное слово.

— Ах. — Ее глаза были прикованы к пузырьку.

— Откуда ты вообще об этом узнала?

— А? О. Гурган вечно пытался всучить мне эту проклятую штуку. Конечно, тогда она была мне не нужна. А к тому времени, когда понадобилась, он уже умер, а его заменщик не мог до нее добраться.

Астарион мог бы спросить, почему известный и уважаемый врач водила знакомство с мелким магом с черного рынка, но было ясно, что Далирия уже перевела его в разряд наименее интересных вещей в комнате. Она смотрела на маленький красновато-коричневый пузырек с выражением, которое Астарион видел лишь однажды. Оно было на лице молодого человека, смотревшего на него глазами, пылавшими надеждой, страхом и вожделением, словно Астарион мог стать ответом на мечты, которых у него никогда и не было.

От этого воспоминания у него скрутило живот.

— Наслаждайся своим струпом, — бросил он и вышел. Он был почти уверен, что Далирия даже не заметила его ухода.

***

— Речь? — переспросил Астарион. — Зачем мне уроки речи? Я прекрасно говорю.

Его наставница вздохнула. Комната была маленькой, и вздох дворфийки с оперным образованием эхом отразился от стен, подобно стайке испуганных голубей.

— Потому что, — сказала она, дергая себя за бакенбарды, — речь важна. Твой голос может изменить то, как люди на тебя реагируют. Подумай о леди Эрикинии. Если бы ее голос звучал слабо и испуганно, ты бы реагировал на нее так же, как сейчас?

Астарион вынужден был признать, что, вероятно, нет.

— Нет, не стал бы. Никто бы не стал. Общество вряд ли бы позволило… — Она осеклась; последние слова замерли на ее языке.

— Позволило что?

Дворфийка пренебрежительно покачала головой.