— Смогу ли я драться на дуэлях? — спросил он однажды у Баджии, после того как она гоняла его по двору, пока они оба не выдохлись.

— Драться — да. Побеждать… вряд ли. — Она откровенно оглядела его с ног до головы, словно покупатель лошадь сомнительного вида. — По крайней мере, пока не нарастишь больше мышц, чем я от тебя ожидаю. У тебя есть скорость, что чертовски лучше, чем ничего, но одно неверное парирование против более тяжелого меча — и твой клинок сломается.

Астарион, лелеявший тайную фантазию о том, чтобы стать лихим фехтовальщиком, вздохнул.

— Вероятно, из тебя бы вышел неплохой боец на ножах, — небрежно бросила Баджия, собирая снаряжение.

Уши Астариона тут же навострились.

— Ножах? — Мечты о дуэлях мгновенно сменились мечтами о дерзких ночных убийствах: он спрыгивает с крыши, чтобы вонзить нож в почку какого-нибудь гнусного злодея, занятого тем, чем обычно занимаются гнусные злодеи.

Баджия застонала.

— Не делай такое лицо. Это не то, чему положено учиться аристократам. Это грязный, подлый бой, и твоя прабабушка, вероятно, не одобрила бы, если бы я стала тебя учить.

— Ты то же самое говорила о замках.

Она потерла переносицу.

— О чем я уже жалею.

— Но ты можешь меня научить?

Женщина оглядела двор, словно ожидая, что кто-то придет ей на выручку. Когда никто не появился, она посмотрела на небо, возможно, надеясь на неминуемую атаку дракона. Когда и это не материализовалось, ее губы исполнили сложный танец и в итоге замерли в смирении.

— Могу. Хотя бы потому, что отправить тебя в мир с мечом — значит напроситься на то, чтобы тебя выпотрошили как рыбу, а мне было бы жаль, если бы все эти уроки танцев пропали втуне. — Она протянула руку и взъерошила ему волосы, что он ненавидел от большинства людей, но ему это скорее нравилось, когда это делала Баджия. — Ладно. Покопаюсь, найду пару затупленных кинжалов и посмотрю, что смогу сделать.

Астарион взялся за бой на ножах, как гусь за погром. Ему нравилось, что стратегия заключалась в том, чтобы сблизиться с противником и обезоружить его, и еще больше ему нравилось то, что удар противнику в почку считался вполне законным путем к победе. Более того, он был в этом хорош. Хоть Баджия и побеждала его в девятнадцати случаях из двадцати, для этого ей приходилось действовать быстро, а те редкие случаи, когда ему удавалось нанести ей удар, заставляли его сиять от гордости.

Он чувствовал себя опасным, а будучи двенадцатилетним мальчишкой, он имел до обидного мало возможностей испытать это чувство.

Просто вышло ужасно неловко, когда в день его тринадцатилетия мать приземлилась прямо перед ним в тот момент, когда он пытался провести затупленным кинжалом по горлу Баджии.

***

Он не следил за небом, в этом-то и была проблема. Первые двенадцать лет своей жизни Астарион знал: если он видит небо, то его мать может за ним наблюдать, что несколько омрачало его ранние эксперименты с мастурбацией. Но за последний год он отвык от этого и сейчас смотрел на руки Баджии, чтобы понять, с какой стороны она собирается ударить, — а затем он сделал финт, она уклонилась, и он рванулся вперед, пытаясь прорвать ее защиту, — когда совершенно внезапно раздался пронзительный крик, между ними вклинился ястреб, и Астарион ударил Баджию навершием кинжала по виску, вырубив ее.

Баджия с проклятием повалилась назад. Астарион со вскриком плюхнулся на задницу. Его мать просто рухнула вниз, коротко замерцала и превратилась обратно в эльфийку.

Астарион знал, какими хрупкими могут быть птичьи кости, и он почувствовал хруст.

— О, Преисподняя, я убил ее.

Он очень надеялся, что Баджия скажет: «Нет, не убил», но она не сказала. Вместо этого женщина опустилась на колени на утоптанную землю тренировочного двора и нащупала пульс его матери.

— Она все еще дышит, — сказала она через мгновение, и Астарион смахнул слезы облегчения. — Иди найди Уэндина и скажи ему, что тебе нужно зелье лечения.

Астарион побежал за дворецким и наконец нашел его за чисткой серебра в буфетной.

— Должен… должен вам сказать… Баджия… нужно… зелье лечения…

Уэндин был из тех невероятно компетентных людей, которые могут заставить окружающих почувствовать себя менее компетентными одним лишь своим присутствием в комнате. Он отложил серебряную лопатку для пирога, подошел к шкафу, достал пузырек и сказал:

— А теперь ведите, господин Астарион.

Его мать не двигалась. Сердце Астариона застряло в горле, но Баджия взяла зелье, растерла полную ладонь по шишке на голове Мирианы, затем по шее, а остаток влила ей в рот, предварительно перевернув.

Мать Астариона пришла в себя с удушливым хрипом, закашлялась и села.

— Что…? — Она дико огляделась. — Астарион!

— Да, мама, я в поря… ох!