Это были лучшие четыре дня в недолгой жизни Астариона. Воздух был свежим, трактирщики — дружелюбными, и он находился в самом настоящем приключении. Он влюбился в Баджию еще безумнее, чем в свою школьную учительницу дома. Учительница была доброй, красивой и милой, но Баджия носила меч, и миловидность просто не могла с этим тягаться. Разумеется, она была прилично старше его, но он был эльфом, а она человеком, что означало, что лет через двадцать он ее догонит.

От Баджии Астарион узнал, что леди Эрикиния приходится ему пра-в-какой-то-там-степени-бабушкой, что у нее есть поместье по ту сторону Сильверимуна и особняк в самом городе, и что она знатная дама, благородная высшая эльфийка из семьи Анкунин.

— Значит, я тоже Анкунин?

— Возможно, — ответила Баджия.

Астарион долго и обстоятельно обдумывал это. Его фамилия всегда была Ра’тчашар, как и у отца, что на каком-то малоизвестном эльфийском диалекте означало «смотритель лозы». Дети в школе иногда обзывали его «Крысоловом»*, но обычно это длилось недолго. Он не дрался — на самом деле, он извивался и увиливал проворнее ласки, — но у него был поразительный врожденный талант к карманным кражам. Там, где не помогало уважение, задиры быстро усваивали: если хочешь сохранить свои медяки, мелки и домашнее задание, лучше не злить Астариона. «Анкунин» нравилось ему куда больше, чем «Крысолов».

*Примечание переводчика: игра слов. Rat Catcher созвучно с Ra’tchashar.

Чего Баджия ему так и не сказала, но что он понял из ее разговоров с матерью, так это то, что была какая-то сделка. Сделка, касающаяся самого Астариона. Когда он попытался спросить ее об этом напрямую, Баджия замкнулась.

— Не мне об этом рассказывать. — И никакие уговоры не смогли бы вытянуть из нее ни слова. В конце концов Астарион сдался — вернее, отложил эту информацию в долгий ящик, чтобы подобраться с другой стороны, — и вернулся к расспросам о городе.

Вот об этом она говорила с удовольствием. Оказалось, она побывала не в одном городе — в Невервинтере, во Вратах Балдура и даже в Глубоководье, и она рассказывала ему о взмывающих ввысь храмах, мраморных дворцах, темных переулках и доках, где волны бесконечно бьются о сваи. Он впитывал каждое слово, выстраивая в голове немыслимо яркие и красочные образы, полные людей в шелках, снующих среди зданий, чьи крыши царапают облака.

В последнюю ночь перед прибытием в поместье они остановились в трактире. Трактирщик странно покосился на статную посланницу и светловолосого мальчика в грубой одежде, но промолчал. Они отведали блюдо, которое оказалось вкуснее всего, что Астарион мог вспомнить за всю свою жизнь: рыбу под соусом, таящим в себе ароматы, для описания которых у него даже не находилось слов. Ему казалось, будто его язык внезапно научился видеть в цвете.

— Это потрясающе. Это лучшее, что я когда-либо ел.

Баджия усмехнулась и, потянувшись, взъерошила ему волосы.

— Подожди, пока не попробуешь десерт.

Когда он поднялся в свою маленькую комнатку под крышей, кто-то постучал по ставням. Астарион открыл их, и в окно влетела его мать. Прямо в воздухе она приняла эльфийский облик, рухнула на кровать и схватила его за плечи.

— Астарион, мой дорогой, любовь моя, ты должен меня выслушать. Это невероятно важно.

Астарион никогда не видел ее в таком состоянии. Она всегда была взбалмошной, стремительной, словно ртуть, но это проявлялось как рассеянность, а не как паника.

— Я слушаю, — заверил он ее.

— Когда мы встретимся с твоей бабушкой, она спросит, чем ты хочешь заниматься. Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, как твой отец.

Он непонимающе уставился на нее.

— Но я этого не хочу.

Мать издала звук — рваный, похожий на слово, которого не существует в природе, — и ее пальцы впились в его плечи, словно ястребиные когти.

— Конечно, хочешь.

— Но я не…

— Я знаю, знаю. Вы с отцом не всегда ладите. Я знаю. — Это было грандиозным преуменьшением, но она поспешно продолжила: — Ты же знаешь, что отец тебя любит.

Это был старый припев, и Астарион хорошо знал свою партию.

— Знаю, что любит. — Что было… ну, не то чтобы ложью. Отец действительно любил его — той недоуменной, но упрямой любовью птицы к подброшенному яйцу кукушки. Он любил Астариона не потому, что считал его достойным любви, а потому, что любить своих детей — это то, что положено делать, и нелюбовь к собственному сыну запятнала бы его образ в собственных глазах.

Глаза матери лихорадочно блестели.

— Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, иначе она заберет тебя у меня.

Астарион моргнул.

— Что?

— Сделка… эта дурацкая сделка… о, теперь это неважно! — Она глубоко вздохнула. — Что ты ей скажешь?

— Что хочу работать на винограднике, — послушно солгал он.