Да, он все еще меня прижимает к себе, а я и не сопротивляюсь.

Почему?

Данила никак не реагирует на провокацию брата. Он берет свою порцию, делает глоток и начинает намазывать паштет на хлеб.

Мы завтракаем в оглушающей тишине. Каждый кусок застревает в горле. Я чувствую себя третьей лишней в их многолетнем симбиозе, этаким инородным телом, которое они решили использовать для развлечения во время затянувшегося похода.

Когда кружки опустели, Данила молча встал, собрал посуду и пошел проверять состояние тропы. Мы с Матвеем остались вдвоем, и меня это немного пугает.

— Пойдем выйдем на воздух, тут уже совсем нечем дышать, — предлагает мужчина, и я киваю в согласие.

Он хватает меня за руку и тащит к выходу. Я едва успеваю схватить свою кофту. Брезент отлетает в сторону, ослепляя нас полуденным солнцем. На миг я закрываю глаза и наслаждаюсь солнечными лучами, что согревают мое лицо. Куда подевалась вся хмурость неба?

Матвей тянет меня куда-то в сторону, на небольшую каменистую площадку, скрытую от основной тропы огромным валуном и зарослями. Как тут красиво. Очень красиво при дневном свете. Когда лил дождь, я и не заметила природу вокруг.

Но сейчас…

Матвей резко дергает меня за руку, и я буквально впечатываюсь в его здоровую грудь. Прижимаю ладони к грудной клетке и чувствую, как напряжены его мышцы. Боже, по этому телу можно и нужно изучать анатомию.

— Крепко тебе спалось сегодня, лапуль? — шепчет он снизу-вверх, а я почему-то не отвожу глаза в сторону. Смотрю смело. Ему интересно, как я спала? Отлично.

— Д-да. Может, мы…

— Иди сюда, — мягко приказывает он и присаживается на камень.

Я оказываюсь между ног мужчины, и теперь наши глаза на одном уровне.

Его ладонь ложится мне на бедро поверх тонкой ткани штанов. Медленно, с садистской неспешностью, которой позавидовал бы любой мануальный терапевт, он ведет руку вверх по моему бедру.

— Матвей… твой брат… — шепчу я, цепляясь пальцами за его запястье. Сил оттолкнуть этого медведя у меня нет. Адреналин после секса с Данилой все еще гуляет в крови диким коктейлем, и тело откликается на грубую ласку младшего брата мгновенным жаром внизу живота.

— Что брат? — ухмыляется Матвей, наклоняясь ниже. Его щетина царапает мою скулу. — Данила — мужик понятливый. Он сейчас кайфует от того, что наконец-то согрел тебя ночью. А вот мне грустно, доктор. Чем вы можете помочь пациенту?

Я не успеваю ответить. Его рот накрывает мой — жадно, требовательно, не так, как целовал Данила. Тот брат целовал уверенно, где-то бережно. Этот — пожирает. Зубы задевают нижнюю губу, язык бесцеремонно вторгается внутрь, исследуя пространство. Одной рукой он держит мое лицо, не давая отвернуться, другой начинает стягивать с меня штаны.

— Ты же врач, — бормочет он между поцелуями, прихватывая зубами нижнюю губу. — Должна знать, что грусть лечится радостью. Порадуй меня, лапуль.

Мое здравомыслие трещит по швам. Семь месяцев целибата, ледяной душ пять минут назад, вкус языка во рту — все это нахрен отключает мне мозг.

Я отвечаю на поцелуй отчаянно, неумело, вкладывая в него весь свой стыд и дикое, первобытное возбуждение. Мои ладони скользят под его плотную футболку, натыкаясь на литые мышцы шеи, спины.

Внезапно Матвей отстраняется. Глаза у него черные, расширенный зрачок почти полностью поглотил радужку. Мужчина встает, резко разворачивает меня спиной к себе и дергает вниз мои штаны вместе с мокрыми трусиками до самых щиколоток.

Ветер нежно проходится по моей попке, задувая прямо между ножек. Охлаждает пожар, что там бушует.

Матвей одним движением спускает свои штаны, освобождая тяжелый, горячий член, который уже смотрит багровой головкой вверх. Никакой нежности. Никакой подготовки. Он просто разводит мои бедра, прижимается и грубо входит сзади.

Зной снаружи и невыносимый жар внутри создают чудовищный контраст. Я вскрикиваю, но сухой воздух тут же запечатывает крик, превращая его в жалкий стон.

— Спокойно, доктор, я знаю, что делаю, — рычит Матвей, начиная двигаться. Ритм рваный, быстрый, лишенный всякой жалости.

Упираюсь руками в огромный камень, и мне кажется, он нагревается под моими ладонями.

Каждый толчок выбивает из головы остатки мыслей. Фразы «врачебная этика» и «санитарные нормы» выветриваются с этим легким дуновением.

Остается только ладонь Матвея, зажимающая мне рот, когда я начинаю всхлипывать от острого, запретного удовольствия. Матвей ускоряется. Кажется, он пытается выбить из меня душу, но я только этого и желаю. Не шевелюсь, лишь дергаюсь от его толчков, сильнее напрягая ноги.

Руки дрожат, ноги тоже, и пламя внизу живота разгорается с новой силой. Где-то, остатком здравого смысла, я понимаю, что еще вот-вот и я снова…

— Кричи громче, лапуль… — хрипит Матвей, жадно глотая воздух.

А я и кричу. Слышу, как эта природа, скала эхом разносят мой голос по местности.