Здесь жарко. Слишком жарко после уличной свежести. И тесно. Я сразу понял, что это жилище не для жизни, а для ночлега. Крохотная студия с одним окном. Кухня, спальня — все в одной комнате. Дверь в уборную…

В углу лежит на пузе распахнутый чемодан с одеждой. Около розетки брошен фен и стоит косметичка — на банкет она собиралась. Кровать встревожена, не заправлена. Это даже лучше, в нее-то мы сейчас и завалимся.

Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая нас от реальности. Теперь есть только эта невзрачная квартирка, я и Агата.

Пташка тут же скинула туфли. Раздался мягкий стук каблуков о ламинат, и она, подхватив с полки зарядное устройство, быстро прошла в единственную комнату.

— Телефон сдох, — бросила она через плечо, не глядя на меня. — Папа будет звонить, волноваться. Надо воткнуть в розетку…

Я прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и наблюдаю. Люблю наблюдать. Я могу так часами.

А еще я знаю этот тон. Знаю это суетливое движение, когда человек пытается занять руки, чтобы не выдать дрожь. Это самый старый и самый прозрачный предлог на свете. Мы оба понимаем, что ее отец — последнее, о чем она сейчас думает. Мы оба осознаем, что это приглашение — финишная прямая, на которую мы выходим вместе.

Я отталкиваюсь от косяка и иду следом.

Шаг. Еще шаг. Я чувствую себя хищником, преследователем, который загнал добычу в угол, но в моем случае добыча сама выбрала место, где оказаться. Я до сих пор чувствую азарт погони, да только я уже поймал свою птичку.

Агата пихнула блок зарядки в розетку у кровати, положила телефон на столик и резко развернулась.

И оказалась прямо передо мной.

Настолько близко, что я почувствовал тепло ее дыхания. Настолько близко, что мог пересчитать каждую веснушку на ее лице. Она запрокидывает голову, чтобы смотреть мне в глаза, и ее розовые губы чуть приоткрыты.

А глазки…

Вся ее смелость, весь этот огонь, который я видел в ней весь вечер под маской смущения, теперь рвется наружу. Она тяжело дышит. Кажется, она готова избавиться от своего платья, и я готов ей в этом помочь.

— Возможно, я сейчас наглею, но мне так хочется… — начал я и протянул руки вперед. Чуть коснулся пальцами ее талии.

Ткань платья тонкая и скользкая. Я приоткрыл рот, хотел сказать что-то еще, спросить, уверена ли она, но договорить я не успел.

Агата сама прижимает свои горячие ладони к моим щекам. Ее пальцы впиваются мне в скулы, жестко фиксируя голову, не давая отстраниться. А потом она, с той же яростью и напором, впивается в мои губы.

Куда делась та робкая девушка?

Ведь то, что она делает сейчас, это… это…

Это голод, который, кажется, она сдерживала все три часа после нашего знакомства.

Она целует меня требовательно, глубоко, почти отчаянно, прикусывая мою нижнюю губу, словно теперь она стала хищником. Но я отвечаю мгновенно, теряя остатки контроля. Обхватываю руками тонкую талию пташки и рывком притягиваю к себе, впечатывая ее тело в свое.

Агата начинает тихонько стонать, обвивает мою шею руками, запуская пальцы в волосы на затылке. И в этот момент я окончательно срываюсь с цепи. Хватит игр, хватит прелюдии, хватит этих взглядов и разговоров ни о чем. Мне от нее нужен секс. И если пару часов назад я хотел наслаждаться ей, ласкать ее тело, каждый сантиметр, конопушка за конопушкой, то сейчас я хочу ее просто трахнуть. С яростью, с диким напором, со всей своей злостью на стрелка, что перехватил мою цель. Я хочу выпустить зверя, и Агата мне в этом поможет.

Крепче сжимаю ее талию и приподнимаю птенчика. Шаг… второй, и мы вплотную приблизились к постели. Мгновение, и я уже лежу сверху, а беззащитный воробушек глядит на меня. И что я вижу в ее глазах?

Смущения больше нет. Густые ресницы больше не прячут ее взгляд. Наоборот, она смотрит прямо широко распахнутыми, потемневшими от желания глазами. В них плещется тот самый огонь, который я поймал в полумраке ресторана, но теперь он вырвался, сжигая последние преграды между нами.

Мои пальцы сами тянутся к молнии на ее платье. Я видел, что она находится сбоку, мысленно я ее уже давно расстегнул, а сейчас…

Лязгнул металл, и я просовываю пальцы внутрь, под платье, наконец-то касаюсь этой белой кожи.

— Эмиль, — шепчет она, и ее голос дрогнул, когда я провел ладонью чуть выше ребер, дотронувшись до груди. Без белья — птенчик меня удивляет.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее снова, и она тянется мне навстречу. Вот же дает девчонка. Нравится ей. А мне-то как. Она еще целуется так…

Рваными, хаотичными касаниями. Такое впечатление, что девочка целуется чуть ли не в первый раз, а может, просто неудержимая.

Мои руки возвращаются к платью. Стягиваю широкие лямки, обнажая хрупкие плечи, а за ними и грудь.

Она именно такая, какой я себе и представлял. Крупные ореолы и торчащий сосок нежно-розового цвета. Ну как перед таким устоять. Грудь большая, упругая, вверх торчит — идеальная.