Она не могла сдержать приступов рыданий, которые снова и снова сотрясали ее. Как только она потеряла контроль, гадюка начала ощупывать и толкать ее и, наконец, соскользнула, обжигая, с ее запястья, пробралась сквозь рукав и подол и, корчась, упала на землю. Она устремилась вниз, последний обломок ее тела, убегая прочь, оставляя ее. Или возвращаясь домой. Гадюка скользнула под Пелену. А затем пропала из виду. Ушла.

Скоро уйдет Кем. Он уже на полпути к двери. Как и следовало ожидать… и все же, как она сможет это вынести?

Все они ушли. Ушли. Ушли. Она могла только всхлипывать, она, которая никогда не пролила ни одной слезинки. Дрожащая, трясущаяся, раздавленная, она закрыла лицо руками, потому что больше не могла смотреть на мир.

— Тетя?

Она вообразила себе шепот Кема — и проигнорировала его, потому что мысль о его голосе была просто бессмысленным желанием. Это был шепот Споры, приманка, которая притягивала ее. Сейчас Кем ненавидит ее. Она солгала ему, а он отвернулся, и она даже не могла его винить.

— Тетя Элен. — Нет, он был здесь. Он присел рядом с ней на корточки и накинул одеяло ей на плечи. — Ты не можешь оставаться здесь. Тебе нужно зайти внутрь, где тепло.

Ее сердце было холодным. Без гадюки оно стало мертвым. Монстр был частью ее, вплетенной в нее. Без него она увяла, стала пустой, перестала быть собой.

Какое это имело значение? Призрак ушел, потому что сделал честный выбор. Если бы он этого не сделал, если бы решил остаться в теле принца, было бы еще хуже. Двери закрылись бы в обоих направлениях. Он сделал то, что должен был сделать.

Даже зная это, она не могла заставить себя пошевелиться. Что, если тень появится снова, а ее здесь не будет, чтобы поприветствовать его? Просто увидеть его, даже если они никогда больше не смогут разговаривать друг с другом? Что, если гадюка отправилась на его поиски? Что, если? Что, если? Что, если? Надежда была лгуньей, поэтому она научила любить то, что ее окружало, и не обращать внимания на все остальное. Жить там, где она оказалась.

Почему эти слезы не прекращались? Слышал ли он ее последние слова, обращенные к нему? Имело ли это значение, если бы он не расслышал?

Кем вздохнул, плюхнулся рядом с ней и поправил одеяло так, чтобы оно обернулось вокруг них обоих, прижимая их друг к другу так, как они с Ао прижимали к себе своего маленького ребенка зимней ночью и спокойно сидели, наблюдая, как падает снег.

— Все в порядке, — сказал он. — Я подожду здесь, с тобой, пока ты не будешь готова войти внутрь.

Она всхлипнула, попыталась перевести дыхание, попыталась сказать Кем, но из горла вырвались только сопли и слезы. Он взял свой рукав и вытер слизь с ее лица, и это снова заставило ее расклеиться. А потом она начала дико хохотать.

— Смех пугает меня больше, чем плач, — сказал Кем.

Еще раз всхлипнув, она спросила:

— Почему?

— Я имею в виду, ты никогда не плакала, когда умерла мама. Я говорю это не для того, чтобы обвинить тебя. Я знаю почему. Ты была сильной. Ты всегда была сильной. Так что, в некотором роде, приятно осознавать, что ты можешь плакать. Не то чтобы я хотел видеть тебя грустной.

— Разве ты не ненавидишь меня сейчас?

— Ненавидеть тебя!

Она почувствовала, как он закатил глаза.

Он поправил одеяло там, где оно соскользнуло с ее плеча, но ничего не сказал. Она вытерла нос, сглотнула, моргнула. Ее глаза были полны слез. Мир казался размытым, сбивающим с толку, и его невозможно было снова сфокусировать.

— Ты можешь рассказать мне, что случилось? — спросил он с той же интонацией и точно такими же словами, которые она не раз использовала в его адрес, когда он прибегал домой расстроенный из-за какого-то разочарования, или пренебрежения, или, пару раз, из-за драки. Не то чтобы он был воинственным юношей, вовсе нет, но он всегда вмешивался, когда считал, что с кем-то поступают несправедливо. Как же ей нравилось его чувство справедливости и честной игры.

Изменившимся тоном он спросил:

— Что это?

Легкое движение шевельнуло край Пелены под ними. Гадюка снова появилась в поле зрения, петляя вдоль скалистого берега, пока не нашла опору на каменистом склоне, чтобы начать подъем.

Кем напрягся, готовясь вскочить на ноги и выхватить свой искупление-меч.

Она крепче обняла его и сказала:

— Не двигайся.

— Что это?

Обстоятельства вынудили ее к тому, чего она никогда не стала бы делать добровольно. Пусть он уходит, подумала она, пока у него есть возможность, пока у него есть безопасное убежище, куда он может убежать. Она ничего не заслужила. Никто ничего не заслужил, кроме ее любимого ребенка.

— Секрет, который я не могла тебе открыть. Не стала бы тебе открывать. Именно поэтому я всегда могу найти и убить Спору. Если ты доверяешь мне, не двигайся.

Гадюка поднялась к ней, как волна. Дело было не в том, что она блестела, а в том, что ее сущность делала ее такой же заметной ночью, как и днем. Темнота не скрывала ее. Только плоть Элен могла.