— А зачем еще гагасту служить во дворце? Среди гагастов наказание за преступление заключается в службе чужакам. Это считается смертным приговором.

— Рабство — это всегда смертный приговор, — сказала Элен. — Для души, если не для тела, хотя обычно и для тела тоже.

— Я говорю о специфическом физическом явлении. Для гагастов размер определяет жизнь. Вы сами видели, что, когда они разрушают свою бронированную оболочку, они становятся меньше. Когда они становятся меньше, они становятся слабее. Когда они становятся слишком слабыми и слишком маленькими, они умирают. Вот почему гагасты в целом миролюбивый, философский и артистичный народ. Вот почему их худшее наказание — изгнание.

Его прервал треск. По почерневшей, покрытой язвами и обожженной кислотой коже Фулмо побежали линии, похожие на трещины на раскалывающемся льду. С громким треском панцирь разлетелся на осколки и со стуком упал на землю. Под ним был второй панцирь, менее изуродованный, но все еще поврежденный. Вскоре, пока Ипис и Кем ухаживали за лошадьми, этот панцирь, в свою очередь, раскололся и рассыпался на еще больше осколков, которые образовали кучи, напомнившие Элен черепицу, рассыпавшуюся по земле после шторма.

После этого двойного сбрасывания Фулмо стал не выше принца, хотя когда-то возвышался над остальными на полторы головы. Гагаст моргнул, вынул бусину изо рта и протянул ее Гевулину. К удивлению Элен, принц принял ее без малейших признаков отвращения, хотя и не стал заплетать обратно в косы. Солнце уже клонилось к закату. Элен не понравилось, как они взвалили Фулмо на спину одного из запасных скакунов, закрепили, как мешок с картошкой, и укрыли брезентом. Так было нужно, Фулмо не протестовал, и принц был полон решимости скакать всю ночь напролет. Ему нужно было добраться до безопасного Манора Северный Пелис и ополчения лорда Джении.

Они ехали верхом, и ехали быстро, с перерывами только на то, чтобы сменить лошадей, попить и поесть, а также справить нужду. Под покровом темноты они проезжали мимо Привала Овечий Мочевой Пузырь, тихих деревень, изолированных ферм с единственным зажженным фонарем, обозначавшим их присутствие вдоль дороги, как того требовал имперский закон. Элен была рада, что у нее было время поспать в лодке и фургоне, потому что теперь отдыхать было некогда.

Утро следующего дня выдалось, как никогда, холодным и необычайно ясным. Довольно скоро они встретили на дороге путешественников и людей, занятых работой на фермах. Капитан Ксилси потребовала отчета о состоянии дороги и о том, не замечали ли они какой-либо необычной активности или признаков Спор или Пелены. Никто не спрашивал, зачем стражам, патрулирующим имперскую дорогу, понадобилась такая информация. Но именно присутствие помощницы-курьера и более мягкие вопросы Элен заставляли местных жителей открыться.

Дерзкая девушка с фермы утверждала, что десять или двенадцать дней назад видела, как две сарпы летели вместе, кружась в небе вдалеке. Ее старшие насмехались и говорили, что это были просто ветки на ветру в лесу, известном как Лес Влюбленных. «О, Лес Влюбленных, я уверена, тут ни при чем, но мы могли бы пойти посмотреть», — сказала девушка, кокетливо подмигнув Кему. Он покраснел. Ипис нахмурилась.

Потрепанный непогодой торговец, перевозивший мешки с ячменем, пожаловался, что неделю тому назад его и его фургон настиг отряд ополчения, шедший на север. Грубияны реквизировали пшеницу высшего качества, которую он вез на Привал Овечий Мочевой Пузырь, чтобы продать на последнем осеннем базаре. Их капитан заплатил всего лишь дешевую монету, да и то со злобным смешком, в то время как пара высокородных лордов наблюдали за ним в презрительном молчании, ага? Он не знал, какому Манору принадлежало их знамя, только это был не Манор Северный Пелис и не один из шести Благородных, как в песне из винной лавки «Красота Манора Бакас», ага? И это не были часовые какого-нибудь интенданта, конечно, нет, потому что местный интендант платил по расценкам, установленным императором, иначе его заковали бы в кандалы, ага? Хвала Высоким Небесам за это! Но они ехали на лосях-самцах, а не на лошадях, это точно! Воинственные звери!

Молодой торговец, державший язык за зубами и толкавший тележку, груженную корзинами с тщательно отполированными старыми ложками и отреставрированными часовыми механизмами, был менее склонен делиться своей историей, хотя и поспешил предъявить имперскую лицензию, которая давала ему разрешение курсировать по провинции Лесострана под милостивым покровительством мира императрицы. Элен решила, что это подделка, но она просто пристально посмотрела на него, после чего он стал более откровенным.

Всего четыре дня назад, перед заходом солнца, он устраивался на ферме, когда отряд вооруженных людей двинулся на юг, распевая невоспитанные солдатские частушки. Он даже назвал несколько наиболее кричащих песен, которые заставили Элен задуматься, не был ли он сам в юности ополченцем, хотя и с таким акцентом, а не из провинции Лесострана. В его речи было несколько намеков на центральные земли, которые он не сумел скрыть.