Старается ведь, вся в мыле, и кто виноват, что телега увязла колесом в дрисне по самую ступицу? Так-то возница ее туда сам и загнал, лужу спокойно можно было объехать по обочине, но паренек решил открыто его в этом не упрекать. Все-таки на его телеге едет, а если лишнее говорить, придется идти пешком.

Лошадь упиралась всеми копытами и ржала, а возница продолжал поливать ее бранью.

— Забулдыга художопая! А ну пшла! Мужики, чего встали, давайте тащить уже!

— И так тащим! Ты иди свою клячу подгони, чего расселся тут, ишь командир нашелся! — пропыхтел мужик, упираясь плечом в задний борт.

— А я если слезу, так она и делать вид перестанет, что старается! — огрызнулся возница и опять взялся за свое, на этот раз с подробностями про кобылью родню до седьмого колена.

Ругань эту Пушок повторял одними губами, чтобы не растерять, при нем раньше так не выражались. Больше всего понравилась «художопая», и ведь правда, кобыла у возницы тощая, и как раз с того конца.

Он и сам пытался помочь с телегой, уперся в колесо и толкнул разок, но на втором рывке поскользнулся и распластался по грязи. Сверток, впрочем, вскинуть над головой успел и не замарал ни краешка, а вот про себя такого уже не скажешь. Так что мужики сами отвели его подальше и пристроили на поваленный ствол у обочины, мол, больше пользы будет, если не будешь мешаться.

Вот и сидит теперь, смотрит, как встал целый обоз, хотя назвать его так язык не поворачивается, три телеги да десяток человек, и всё. Последние переселенцы, говорят.

Дед примостился на другом конце ствола и наблюдал за этим без всякого интереса. Одет он нынче в обноски, но даже в них умудряется выглядеть строго и чисто, заплатки у него ровнехонькие и пришиты мелким стежком, а пояс затянут без единой складки. Сам он сгорбленный и сухой, а борода подрезана коротко и аккуратно. На плече у него лопата, которую он за всю дорогу ни разу не выпустил из виду, и черенок у нее отполирован ладонями до блеска.

— Эх... — прокряхтел дед и пошел к телеге.

Зашел он сзади, как раз когда мужики отвалились от борта перевести дух, и легонько толкнул ее ладонью, а лопату даже с плеча не снял. И она возьми да выскочи из ямы так резко, что возница слетел со своего места и с криками под хохот остальных укатился в кусты.

— Ты ж моя радость! — возница выбрался обратно на дорогу и кинулся обнимать лошадь, на ходу выдирая из бороды колючки. — Ну видишь же, можешь ведь! Как дернула, а? Видали, какая у меня кобылка? Я всегда говорил, лучше ее нет на свете!

Нахваливал он животину до хрипоты, а та косилась на хозяина с большим подозрением и на всякий случай прижимала уши.

Дед к тому времени уже вернулся на свой ствол и разглядывал поле за дорогой, а Пушок прикусил губу, чтобы не рассмеяться, и поскорее отвернулся, на возницу сейчас глядеть нельзя, а на деда и подавно.

Остальные посмотрели на все это, отряхнули руки, и путь продолжился, только ближний к борту мужик еще долго изучал собственные ладони и, видимо, прикидывал, когда это он успел так окрепнуть.

Идут они уже не первый день, а Пушок всё никак не насмотрится. Мест на телегах на всех не хватает, так что едут по очереди, то он трясется на мешках, свесив ноги, то слезает и топает рядом, держась за борт, и неизвестно еще, что интереснее.

Раньше дорога для него была чем-то, что мелькает за окошком, а теперь выясняется, что по ней ходят пешком, и по утрам она еще долго напоминает о себе в пятках.

Всё ему в диковинку, и как возница на ночь сматывает вожжи, и как бабы вяжут, шагая за телегой и не глядя, куда ступают. Мокрая лошадь, и та пахнет по-особенному, хотя приятным этот запах не назовешь. Оказывается, и в самых простых делах полно своих премудростей, кашу надо мешать, иначе пригорит, а скотину после перехода поят не сразу, а погодя, и где бы он еще такому научился?

Однажды ему доверили даже править, пусть на ровном куске дороги. Правда кобыла тут же сделала вид, что ее никто ни за что не держит, и двинулась, куда собиралась и без него. Возница остался доволен, умница, мол, чужих не слушает, и Пушок, подумав, решил на нее не обижаться.

На рассвете канавы седые от инея, и колеса хрустят по замерзшим лужам, а к полудню всё раскисает обратно, отсюда и ямы, и грязь по колено.

Деревни по дороге попадаются полупустые, дым идет хорошо если из каждой третьей трубы, а поля вокруг убраны кое-как, где-то и вовсе брошены.

У одного такого участка дед остановился, капусту там никто не срезал, и прихваченные морозом серые кочаны так и стоят на грядах. Присел он с краю и растер в пальцах комок земли, а потом понюхал его и надолго замолчал.

— Сгниет, — заключил он наконец и догнал обоз, даже не прибавив шагу.

Что он там вынюхал, Пушок так и не разобрал, но от одного вида деда ему стало неловко за всех, кто тут жил и бросил.

— Да ты убери, чего тащить-то, — мужик с телеги указал на сверток в руках паренька, и тот машинально прижал его к груди. — Тяжело же, зачем на себе-то?