Заговорили о том, из чего в Пороге строят, и тут уж единого мнения так и не сложилось. Рябой стоял на том, что из камня, который туда льют жидким, будто кашу, а он потом сам застывает, лысый же смеялся и уверял, что из обожженных в печи глиняных кусков. Щербатый слышал про какое-то дерево, об которое тупятся топоры, а возница заявил, что из костей лесных тварей, после чего с ним спорить перестали, себе дороже.

Ну а Пушок так и лежал под телегой, слушал, о чем там болтают, и разглядывал звездное небо сквозь щели между досками, но продержался недолго, тело давно просит отдыха.

Проснулся он от холода, нос замерз так, что искать его пришлось на ощупь, а снаружи уже гремела котлом тетка, разбивая половником ледок на воде.

Перед отъездом дед засыпал кострище и вернул дерн на место, притоптав на совесть, так что о стоянке напоминали разве что колеи.

Сверток Пушок все-таки отдал деду, руки со вчерашнего гудят, и тот понес его, прижав локтем к боку, а лопату, как водится, на плече.

Мужики на телегах переговаривались, перекидывались байками, и дорога от этого шла куда веселее.

— Вот у нас как-то сборщик податей приехал, — щербатый развалился на мешках. — Важный, со списком, где кто сколько должен. Слез с коня, положил бумагу на плетень, а у кума бык...

— Боднул? — догадалась тетка.

— Вместе с плетнем, прямо в пруд, — подтвердил рассказчик. — Так мы всей деревней до лета и не платили, пока новый писали.

— А бык что?

— Быка кум потом в старосты звал, да тот отказался.

— Зубы-то где растерял, знаток? — поддел его лысый.

— В споре, — сокрушенно признался щербатый. — Как раз про то, что смолоду беречь.

Возница тут же вспомнил, как его кобылка однажды лягнула волка так, что тот, наверное, до сих пор летит, и рассказывал это уже раз десятый, так что концовку остальные подсказывали хором. Пушок хохотал до слез, и дед пару раз оглянулся на него через плечо, но промолчал.

— Стоять! — впереди показался пост, и бравые молодцы с кортиками на поясах перегородили обозу дорогу.

Жердь на двух рогатинах лежит поперек колеи, а за ней блестит широкая река, и через нее когда-то шел мост. Теперь от него остались только почерневшие сваи да пролет, который одним краем ушел на дно, а обломки прибило к отмели, и на них кто-то развесил сушиться портянки.

У берега покачивается здоровенная плоская лодка-паром с бортами по колено, а через реку натянут канат толщиной в руку. Пушка он заинтересовал сразу, это что же, всю эту махину по нему тянут, перебирая руками? Вот бы посмотреть, как на такую закатывают телегу и не переворачивают.

Там же, на берегу, стоят драные пестрые шатры, и народу возле них человек двадцать, а то и больше. Рожи у всех сытые и красные, причем, судя по запаху, не только от ветра, а кортики висят одинаковые, с одной и той же рукоятью, и такие поштучно в лавке не покупают, их выдают.

Один щеголяет в бархатном кафтане с чужого плеча, рукава свисают ниже пальцев, а другой обут в сапоги разного цвета. Третий и вовсе чистит ногти кончиком клинка и головы не поворачивает, а четвертый спит прямо под открытым небом на чьей-то пуховой перине, раскинув руки, и храп его слышно с дороги. У костра на вертеле жарится гусь, и откуда он тут взялся, лучше не выяснять.

Навстречу вразвалку вышел плечистый старший с серьгой в ухе и встал перед возницей, заложив большие пальцы за пояс.

— Сколько за переправу? — уточнил возница.

— А это уже как решим, — оскалился тот, и зубов во рту у него нашлось меньше, чем положено. — А ну слезай, показывай, чего везешь.

— Да ничего такого, поклажа вон просто, ничего ценного. Так почем хоть?

— А сколько есть?

— Почти нисколько... — сник возница.

— Слазь бегом, — старший мотнул головой своим, и от шатров неторопливо потянулись остальные.

Всех выстроили вдоль телег, и молодцы взялись за поклажу, барахло вываливали прямо в грязь, а узлы потрошили, и тряпки летели во все стороны. Кто-то под общий гогот примерил бабий цветастый платок, но кинул его обратно, не по размеру. Тот, что в бархатном кафтане, выудил из теткиного узла ложку и, повертев, сунул себе за голенище, а тетка проследила за ним таким взглядом, что будь он поумнее, сам бы вернул.

— О! А говоришь, нет ничего! — хозяин разноцветных сапог выволок из-под тряпья увесистый мешок крупы.

— Так это ж на кашу, на весь обоз! — запричитала тетка.

— Вот и нам кормиться надо. Не слыхала, что ли? Новая власть в стране, смута, надо помогать государству в такие трудные моменты, — наставительно сообщил тот, закинул мешок на плечо и унес к шатрам.

От этих слов Пушок стиснул зубы до ноющих скул, но промолчал, а тетка только охнула.

Досмотр продолжился, и очередь вскоре дошла до деда, а рыжий мужик с бородой клочьями, хмыкнув на лопату, дернул за сверток, который как раз был у старика в руках.

— А ну дай!

Тот потянул сильнее, но дед не разжал пальцев. Стоял и смотрел на бедолагу, даже не моргая. Да и не напрягался особо, хотя рыжий уже упирается со всей силы, сапоги у него ползут по грязи, а лицо наливается красным.