— Строчку вычёркиваем, — сказала Каруми. Голос у неё стал глубже на полтона. — Издержки фиксированной суммой, без округления, без ставки и даты.

— И сумму я хочу знать до того, как вы её запишете.

— Разумеется.

Она назвала. Я прикинул в уме, это было много для складских издержек и мало для товара, но для Директора в отчёте выглядело прилично: Магазин заработал с Особняка в эмбарго, ничего не продав. И мне с процентов должен жирный кусок упасть.

Я кивнул. Эрранти, не оборачиваясь, бросила:

— Ты ему уступаешь.

— Не учи меня торговаться, сестра.

Дальше пошло быстрее. Я диктовал, она писала, я сверял по блокноту, она читала вслух, два раза мы спорили: один раз про формулировку «кот» (я настоял на «кот, животное, инвентарный номер не присвоен, именуемый Котя, зам по безопасности»), второй раз про «декор» (она хотела написать «тара с биоматериалом», и Толик из-за спины заорал, что он не биоматериал, а ровный пацан, и в итоге записали «голосовой помощник, одна единица»).

Когда она ставила последний клинышек, я заметил, что сам улыбаюсь. Не для клиента, вполне искренне.

Потом я нагнулся за прилавок, набрал код, два оборота, и открыл Нижний ящик.

Синяя подсветка легла на фанерный ящичек. Я вынул его, поставил на прилавок, снял крышку. Табак в банке блеснул смолой. От бутыли с маслом потянуло приторным. Холщовый свёрток дохнул холодом так, что у меня заныли пальцы.

Я не стал его разворачивать, только проверил, что печать цела.

— Три единицы, — сказал я. — Прошу проверить и расписаться в получении. Вот здесь, на терминале, стилусом.

Терминал высветил: [ВОЗВРАТ С БАЛАНСА ХРАНЕНИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ] и поле для подписи.

Каруми провела костяным стилусом по экрану, и зелёные буквы сложились в строчку клинописи, которую терминал принял без вопросов. Я бы на его месте тоже не спорил.

Эрранти подошла, забрала ящик одной рукой, как берут буханку хлеба, и сунула под мышку. Дерево под её локтем чуть потемнело.

— Табак не курите рядом с ящиком, — сказал я. — Он там подкоптится.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Ты всё ещё дышишь, продавец.

— Пока да.

— Удивительно.

И это было, кажется, самое мирное, что она произнесла за ночь.

Я ожидал, что они останутся до утра. И уже прикидывал, где их разместить. Выходило, что нигде: Эрранти прожжёт любой стул, а Каруми не сядет ни на что, что стоит дешевле её браслета.

Но Каруми встала сама.

— Мы покидаем Приют, кассир. До рассвета не задержимся.

— Терминал зафиксирует ранний выход. Вы уверены?

— Мы получили то, зачем пришли. Остальное у нас есть дома. — Она подобрала шлейф. — В том числе сестра, которая через десять минут начнёт скучать, и это дорого обойдётся твоему холодильнику.

Эрранти, проходя мимо угла с батареей, остановилась.

Фина подняла голову. Эрранти стояла над ней, двести семьдесят сантиметров с платформой, и смотрела сверху вниз, молча, без выражения. Так долго, что я положил руку на тумблер прожектора под прилавком… хотя толку в этом не было.

Фина не отвела глаз. Она не умела иначе.

Потом Эрранти ухмыльнулась. Коротко, одним углом рта, как в самом начале, но на этот раз без злобы.

— Хватка хорошая, — сказала она. — Держишь, как надо. Не дёргаешь.

Фина захлопала глазами. Растерянно, часто, как человек, которому только что сказали что-то на незнакомом языке и ждут ответа. Потом посмотрела на меня, не зная, что с этим делать. Я чуть кивнул: нормально, это похвала, просто сиди. Она кивнула тоже и снова уставилась на свой рукав.

Каруми у двери притормозила и вернулась ко мне.

— Для поддержания деловых связей, — сказала она и протянула мне визитку.

Обычную, плотную, кремового цвета, с тиснением, где золотом было выбито имя и номер. Московский, с восьмёркой.

Я взял. Её пальцы задержались на картоне на полсекунды дольше, чем нужно, и коснулись моих. Они были прохладные, с металлическим привкусом на коже, какой бывает, если долго держать в ладони монету.

Стоп… откуда я знаю про металлический привкус? Я же не… кхм… ладно, не важно.

— Звоните, — сказала она с мягкой улыбкой. — Не только по долгам.

— Обязательно, — сказал я и, что меня самого удивило, не соврал.

Эта Каруми умела торговаться. Она видела лишний ноль с другой стороны прилавка и не обиделась, когда его увидел я. С ней было легко, как бывает легко с человеком, который считает в той же системе, что и ты. Пусть даже у него эта система старше Хаммурапи.

Жабо-бухгалтер внутри меня смотрел ей вслед с чувством, которое я с трудом опознал как симпатию, и это пугало сильнее, чем гнев Эрранти.

Дверь закрылась. Я задвинул засовы, все три, и прислушался. Цокот набоек и тяжёлые шаги с вибрацией медленно удалялись…