Она сделала шаг. Я услышал, как под линолеумом хрустнула стяжка. Второй шаг… и она как-то разом преодолела расстояние и оказалась у прилавка. Перчатки со скрипом натянулись, и под матовым латексом что-то вспыхнуло оранжевым, как уголь, на который дунули. Жар ударил мне в лицо, пластиковые зажигалки на среднем ярусе заскрипели, оплавляясь.

— Стоп, — сказал я, отступая на полшага. — Приют. Вы под приютом, вы не можете…

— Я могу всё, — сказала Эрранти. — Я сломаю ваши Правила об колено.

— Эрранти, нет! НЕ СМЕЙ! — Каруми с перепуганным лицом схватила ее за плечо, но было поздно…

Кулак пошёл сбоку, не замахом, а коротко, как в фильмах бьют по стене, чтобы она перестала существовать. Я видел его, успел понять, что увернуться не успею, и ещё успел подумать, что стеклянные бутылки за моей спиной тоже не успеют.

Серая толстовка выросла между мной и кулаком бесшумно. Я не видел, как Фина встала с ящика. А уж то, как она пересекла зал, я не заметил и подавно.

Фина просто как по щелчку пальцев оказалась рядом, и тонкая бледная рука легла на запястье Эрранти в пяти сантиметрах от моего лица. Движение было самое обычное, домашнее, каким ловят банку горошка, съехавшую с полки. Пальцы сомкнулись и…

Кулак остановился.

Это было совсем не как в киношной драке, где кто-то отбивает удар и тот уходит в сторону (и разбивает чьё-то лицо). Кулак просто завис, будто упёрся в стену, хотя стены не было.

Воздух между ними задрожал. Латекс на запястье Эрранти под пальцами Фины засветился так ярко, что я аж прищурился. Рукав моей старой толстовки на руке Фины побурел, задымился и начал тлеть, расползаясь мелкими рыжими дырочками.

Фина не отдёрнула руку. Кожа под тлеющей тканью осталась белой. Её пальцы, которые я сам когда-то грел в ладонях и не согрел, окутал жар, способный, по моим прикидкам, расплавить дверцу холодильника. Но стажёру было всё равно, как батарее на перепады температуры за окном.

Она подняла лицо и посмотрела на Эрранти снизу вверх. Голова чуть набок, глаза голубые, ясные, с тем самым виноватым выражением, с каким она спрашивала, правильно ли вымыла пол.

Губы едва заметно шевельнулись. Я прочитал это так ясно, словно она сказала вслух: ты мешаешь Денису считать, это нарушение порядка, пожалуйста, не надо.

Зрачки у Эрранти расширились, белки залила чернота, а внутри зрачков что-то начало накаляться до цвета спирали в старом обогревателе. Зубы скрипнули так, что я услышал это сквозь гул холодильников.

Она надавила. Я видел, как напряглось плечо под кожаной курткой, как провернулся корпус, как ботинок вдавился в бетон ещё сильнее…

Фина не сдвинулась ни на миллиметр. Пальцы на запястье не побелели, не дрогнули, девушка просто держала, с той же силой, с какой держали бы черенок швабры.

— Эрранти! — Каруми дернула сестру. — Отойди от неё! Это актив Магазина, ты платишь за него, если…

— Пусть отпустит, — выдавила Эрранти сквозь зубы. Голос стал глухим, как из трубы. — Пусть эта тварь отпустит мою руку.

— Фина, пожалуйста, — сказал я. — Полы. Вспомни полы. У нас восьмёрка в коридоре…

Ничего. Голубые глаза смотрели на Эрранти, и в них не было ни злости, ни страха… ничего, только внимание и чуть-чуть вины.

— Ну в таком случае… — Эрранти оскалилась, как акула, учуявшая кровь в воде.

Из-под пола пошла вибрация. Сначала мелкая, как от проходящего трамвая, потом крупнее. Пивные бутылки в холодильнике зазвенели. Банка с укропом за моей спиной поехала к краю полки. Толик заорал оттуда что-то про то, что он сейчас упадёт и всех нас задавит.

Ценники посыпались с полки с чипсами. За ними поехали сами чипсы, пачка за пачкой, с шуршанием, как снег с крыши. На верхнем стеллаже загремела тушёнка. Одна банка упала, покатилась и остановилась ровно у ботинка Эрранти, и там, на линолеуме, её бок начал темнеть.

— Фина, — сказала Лера очень ровно. — Отпусти, пожалуйста. Иначе всех собак повесят на тебя.

Эрранти давила. Фина держала. Между ними дрожал воздух, тлела моя толстовка, и оранжевый свет под латексом пульсировал всё чаще, в такт пульсу, которого у неё было сто восемьдесят в покое.

Каруми кричала сестре что-то на неведомом языке, в котором было много согласных, я кричал Фине про порядок, про полы, про Котю… про что угодно, а Котя сидел под прилавком и смотрел на это всё, не мигая, как смотрят на дождь.

Квас внутри меня лежал тихо и, кажется, впервые за всё время немного шевельнулся.

…В кармане жилетки внезапно зазвонил телефон.

И не просто зазвонил. Хриплый динамик на полной громкости выдал в раскалённый зал бодрый вступительный проигрыш, и следом, с жестяным дребезгом, запел…

Водяной:

— Я Ва-а-а-адяной, Я Вадяно-о-о-о-о-ой…

Я поставил этот рингтон позавчера, в четыре утра, сам не знаю зачем. Тогда это казалось смешным.

— Эх, жизнь моя жестянка, да ну её в болото…

Сейчас это оказалось единственной вещью в радиусе квартала, которая не горела, не держала и не считала.