Не вспыхнул, а именно загудел, низко, нарастая, как турбина, которую раскручивают на стоянке. Оранжевое пятно под резиной налилось белым, зрачки-спирали потонули в сплошной черноте.

Жар ударил по лицу так, что заслезились глаза. Банка с Толиком на полке звякнула и опять поехала ближе к краю, и Толик заорал что-то про давление в салоне.

Я зажал динамик ладонью и зашипел в микрофон:

— Серёга, заткнись. Связь плохая. Помехи от ТЭЦ. Ты пропадаешь.

— Чё? Какая ТЭЦ, у меня четыре палки…

— ТЭЦ, говорю, трансформатор рядом, не слышу тебя, не слышу. — Я повернулся так, чтобы закрыть собой телефон от Эрранти, хотя толку от этого было как от шторки в ванной. — Ты по делу звонил или про туфли?

Гудение в перчатках чуть ослабло. Не ушло, нет, но перестало расти. Эрранти, не отводя чёрных глаз от Фины, медленно выдохнула через нос. На выдохе я увидел, как край ценника на полке с жвачкой побурел и свернулся.

В трубке зашуршало, и голос Сергуньки вдруг стал деловым. Шутовство слетело, остался лишь человек, который помнит Москву без метро.

— Квас, — сказал он. — В три тридцать три принял?

— Принял.

— По часам?

— По дедовским. Секунда в секунду.

— Тень не хрипела? Хорошо себя ведёт?

Я глянул на пол. Тень лежала у ног, подрагивая от двух источников света, и повторяла меня честно.

— Ровно.

— Красава. — В трубке клацнул леденец, и Зая что-то сказала про винты. — До понедельника дотянешь, а там я подтянусь. Если Зая мне позвоночник соберёт в правильном порядке, а не как в прошлый раз. Покажу пару фокусов со списанием неустоек, тебе пригодится, судя по тому, кто у тебя сейчас в зале. — Пауза, бульканье. — Кстати. На этом этапе иногда интересный эффект проявляется. У тебя в голове не оказываются вещи, которые ты знать вроде не должен?

Я не понял вопроса и так ему и сказал.

— Не понял… какие еще вещи?

— Ну смотри. Ты про какое-то событие знаешь, обычное, видел его или слышал. А потом вспоминаешь про него подробности, которых по факту знать не можешь. Как будто кто-то дописал тебе в память мелким шрифтом. Не было такого?

— Э-э, — сказал я. — Вроде нет.

— Точно? Обычно так бывает у тех, кто квас усваивает особенно хорошо. Печень берёт больше, чем положено, и организм начинает добирать информацию с окружения, как губка. Безобидно, но лучше знать заранее. Подумай.

Мда… Я стоял с телефоном у уха, в пяти сантиметрах от кулака, в котором гудел трансформатор, и честно перебирал последние дни. Дверь в три тридцать три мне Домовой подсказал, терминал перезагружается, это я знал. Про конвенцию я не знал ничего, Каруми сама её произнесла. Про туфлю я узнал только что.

Потом мой взгляд съехал ниже, на бедро Эрранти, туда, где под армированной тканью штанины ничего не было видно, и я понял, что знаю: там золотая нить. Двадцать локтей. Шамхат шила. Нить иногда болит чужой болью, и тогда Эрранти прихрамывает на правую, потому что с правой были какие-то проблемы, когда Сергунька порубил Эрранти катаной….

Спина покрылась холодным потом. Твою ж мать… Я не читал этого в терминале. Терминал мне такое не показывал, я бы запомнил. И никто мне этого не говорил.

— Нет, — сказал я в трубку. — Не было.

— Ну и ладушки, — легко отозвался Сергунька, и я не понял, поверил он мне или нет. — Будет, звони. Ладно, у меня тут ключицу крутят, отбой, береги Швабру, она золото. Только не в смысле курса.

Он отключился. В ухе остался гул, не телефонный, а тот, что шёл от Эрранти.

Я убрал телефон в карман и выдохнул. Ситуация за эти полторы минуты не улучшилась ни на миллиметр. Фина держала, Эрранти давила, вибрация под полом ушла в фон, но не исчезла. Бутылки в холодильнике всё ещё тихо звенели. Я поискал глазами хоть что-нибудь, за что можно зацепиться…

Спасение неожиданно пришло от Каруми, которая внимательно смотрела на прилавок.

С тлеющего рукава толстовки сыпались искры. Мелкие, рыжие, они падали вниз, на потемневшую столешницу, и несколько из них уже легли на глиняную табличку с отказом от претензий. Глина в этих местах темнела. Я увидел, как от угла, того, что был оплавлен раньше, пошла тонкая, волосяная трещина.

— Эрранти! — Голос у Каруми сорвался с бархата на сталь. — Отойди! Глина трескается от твоей температуры! Повторный обжиг стоит три драхмы серебра, и я спишу их с тебя, с твоей доли, в тот же час, слышишь меня? Три драхмы! Я не буду переписывать этот текст вручную, у меня на сегодня лимит клинописи исчерпан!

Эрранти не повернула головы, но я видел, как у неё дрогнул угол рта.

Я понял, что пауза есть. Крошечная, в одну искру длиной, но есть, и влез в неё первым.

— Фина, — сказал я тем голосом, каким объяснял ей восьмёрку в первый вечер. Ровно, без нажима. — Отпусти гражданку. Она нарушает товарное соседство. Нарушителей мы не держим, а честно штрафуем по кассе. Прими… э-э-э… исходное положение у батареи.