Оранжевый свет под латексом на запястье Эрранти моргнул. Не погас, нет, он просто сбился с ритма, как сердце, в которое ткнули пальцем, и на долю секунды пульсация пошла вразнобой. Эрранти чуть повернула голову на звук, зрачки-спирали остались раскалёнными, но взгляд в них стал растерянным, будто ей в лицо бросили горсть семечек.

— Живу я как поганка…

Фина замерла совсем. Голова повернута на сорок пять градусов, глаза впились в мой карман. Для неё этот звук был новым паттерном, мелодия повторялась, и её нужно было разложить по полочкам, выяснить, не нарушает ли она чего-нибудь. Пальцы на запястье Эрранти не разжались.

Браслеты Каруми ответили сбитым, хромым «дзинь-лязг», и я готов был поклясться, что часовое кольцо на её предплечье ударило дважды подряд. Она смотрела на мой карман так, словно оттуда запахло просроченным кредитом.

Котя под прилавком дёрнул ухом, недовольно, как от мухи.

— О, Денчик! — булькнула банка за моей спиной. — Рингтон зачёт! Сбрось позже, у меня Сименс дома где-то валяется.

Я вытащил телефон. Экран подрагивал от жара, идущего от кулака в пяти сантиметрах, и по стеклу уже пошёл тонкий матовый налёт термического напряжения. На экране светилось имя абонента: «Сергунька Катана».

Я поднял палец. Жест получился такой, каким я обычно останавливаю пьяного у окошка: подожди, сейчас.

— Секунду, — сказал я в зал, ни к кому конкретно. — Постоянный контрагент. У нас регламент связи, если не беру трубку, то лишаюсь поставок.

Зачем я так соврал, сам не знаю. Никто не ответил. Напряжение не упало ни на грамм, оно просто встало на паузу, как картинка в видео, когда палец лежит на экране. Эрранти давила, Фина держала, но силушку дурную никто больше не наращивал. Каруми медленно, очень медленно опустилась обратно на стул.

Я нажал «ответить» и поднёс телефон к уху. Пальцы дрожали, я это видел, но ничего не мог сделать, и щёку обожгло так, что я подумал о пролитом горячем кофе.

— Йоу, сменщик! — рявкнуло в динамике. Голос пришёл сдвоенным, второй слой отставал от первого на четверть секунды. Но сейчас к этому добавилось металлическое эхо, как из ванной, обложенной кафелем. — Живой? Чё молчишь? Не скисли там без папы?

Глава 5. Милая жабка

Фоном за голосом Сергуньки шипело что-то большое и паровое, со свистом, с давлением. Булькало ровно и густо, как в аквариуме. Поверх этого клацало… кажется, зубы о леденец, монотонно, в такт бульканью. И женский голос, усталый, донесся: «Серёжа, не крути ключицу. У тебя титан ещё не схватился».

Зая, понял я. Он у себя в мастерской… или лаборатории? Его там чинят после Фины.

— Живой, — сказал я. — Пока.

— Красава. Твоя Швабра, кстати, вложилась от души. У меня до сих пор лопатка в трусах вибрирует. Зая говорит, это нормально, титановая пластина с остаточным зарядом ищет гармонику. Ты её корми получше, у неё явно дефицит белка, она от нехватки белка так и лупит.

Я посмотрел на Фину, а Фина глядела на телефон. Рукав моей толстовки на ней тлел, вверх шла струйка дыма с запахом палёной синтетики.

— Серёг, — сказал я вполголоса, — не до шуток. Я тут встрял между двух очень горячих женщин. Буквально. Одна фосфором плюётся, у второй хватка, как у тисков с завода ЗИЛ.

Эрранти моргнула. Фина наклонила голову в другую сторону.

В трубке грохнул смех, в два слоя с отставанием, так что получилось почти хоровое исполнение.

— Опачки! Тройничок по акции? Сменщик, растёшь! Я так и знал, что в тебе есть стержень! Ты, главное, предохраняйся, у тебя в Нижнем ящике аномальные изделия как раз под это дело должны быть. Скажи Терминалу, он тебе их по себестоимости пробьёт, лайфхак от Влада, он мне лично подарил!

Лера за моей спиной издала короткий звук, что-то между «кх-х-х» и «м-м-м». Я не оборачивался, но откуда-то знал, что у неё покраснели скулы, у неё они краснеют первыми.

Остальные не отреагировали вообще. Каруми продолжала смотреть на мой телефон, как на актив с неясной ликвидностью, а Эрранти, кажется, не поняла, о чём речь. Или поняла и сочла ниже собственного достоинства.

— Серёг, — сказал я. — Серьёзно.

— Погоди. — Он замолчал. В трубке стало слышно, как он втягивает носом воздух, долго, с присвистом, как собака у двери. — Погоди, погоди. Я чё-то чую. Жжёной резиной тянет. И дешёвым пафосом. Так пахнет только одна…

— Ты чуешь, — медленно переспросил я. — Через телефон.

— Там чё, у тя эта осадная кобыла в латексе объявилась? — Он не слушал, Сергунька явно завёлся, голос пошёл выше. — Сменщик, передай ей от меня, что её правая туфля до сих пор висит у меня в вип-комнате как трофей. На стене, над диваном, с подсветкой. Я из неё держалку для катаны хочу сделать, у неё каблук как раз под гарду! Скажи ей, пусть не обижается, это честь, не каждую туфлю я на стену вешаю, у меня там только…

Латекс на руке Эрранти загудел.