— Самое главное, — сказал я. Говорил тихо, отвернувшись к стене, хотя смысла в этом не было никакого. — Штерн сказал, у неё нет стоп-слова. Ты ей зашил активатор, а аварийный выключатель забыл нам сообщить. Серёг, какое слово её гасит? Назови код деактивации.

Пауза. В ней бурлил автоклав и клацал леденец.

— А-а, ты про предохранитель. — Он хмыкнул, и второй голос хмыкнул следом. — Ну да, ну да, старик вечно паникует, он и в девяносто девятом паниковал. Есть там выключатель, сменщик, я ж не совсем отбитый, я ж понимаю, что зашиваю. Запоминай, повторять не буду, у меня батарейка на четыре процента. Слово простое, из детского сада, чисто на контрасте с капустой. Это слово бро…

Из трубки ударил визг, металлический, дикий, как будто кто-то пилил автоклав болгаркой изнутри, и я отдёрнул телефон от уха. Сквозь визг прорвался далёкий крик Штерна: «Серёжа, мать твою через колено, отойди от рубильника, убьёт же!», потом что-то грохнуло. Потом по динамику прошёл треск, глубокий, утробный, с тем самым подвальным звуком, который я слышал из шахты подъёмника перед поддоном. Потом короткий писк.

Я посмотрел на экран.

[ВЫЗОВ ЗАВЕРШЁН. АБОНЕНТ НАХОДИТСЯ ВНЕ ЗОНЫ ДЕЙСТВИЯ МЕТРИКИ]

Красная точка сброса мигала посередине. Я нажал повтор, и телефон выдал три длинных гудка и ту же надпись.

«Бро».

Я опустил руку. В голове уже крутилось, само, без спроса: брошь. Броненосец. Бром. Бродяга. Бронза. Бровь. Бросок. Брокколи, потому что на контрасте с капустой, может, он решил пошутить и выбрал другой овощ. Или это не начало слова, а просто «бро», братишка, он так и говорит обычно, и настоящее слово должно было идти следом, а он не успел.

Броня? Брод? Детский сад. Что в детском саду на «бро»?

Я стоял с телефоном в руке и чувствовал, как это слово, недосказанное, впивается в мозг и начинает там зудеть, как заноза, которую не достать ногтем.

Каруми щурилась, цинично и профессионально, как человек, который только что увидел, как у контрагента сорвалась сделка, и прикидывает, нельзя ли с этого что-нибудь поиметь.

Эрранти скалилась. Молча, ухитряясь это делать одним углом рта, и серая кайма в её глазах стала чуть шире.

Лера крутила кольцо. Фина ждала. Смотрела на меня снизу вверх ясными голубыми глазами и ждала, когда я скажу, что делать дальше.

— Проблемы, кассир? — вежливо спросила Каруми.

— Связь, — сказал я и убрал телефон. — Помехи от ТЭЦ. Пункт пятый.

Мы вернулись к договору.

Каруми читала с таблички вслух, негромко, певуче, и клинышки под её костяным стилусом превращались в слова, которые я записывал в блокнот простым карандашом. Отказ от требований к кассиру, коту, инвентарю номер два и декору. Хранение по максимальной ставке в выручку Магазина. Издержки по возврату с хранения… и тут она чуть ускорилась, совсем чуть-чуть, на полтакта, как ускоряются, проходя мимо кассы с товаром, который забыли пробить.

— …при округлении долей в пользу эмитента векселя по ставке рефинансирования на дату выписки, что составляет…

— Стоп, — сказал я.

Она остановилась и посмотрела на меня поверх таблички.

Я вытащил из кармана жилетки мультитул, щёлкнул, выдвинул линейку, и приложил к строчке, которую она только что прочитала.

Я не умел читать клинопись. Но я умел считать, где она сказала «что составляет» и сколько клинышков после этого шло до конца строки. И клинышков было много. Слишком много для простой цифры.

— Женщина, — сказал я, — у вас тут скрытая переплата. Округление долей в пользу эмитента, это раз. Ставка рефинансирования на дату выписки, а вексель у вас какого года? Тысяча восемьсот сорок второго до нашей эры, судя по тому, как вы глаза отвели. Это два. И вы это складываете, что даёт сложный процент на сумму, которую сами же назвали складскими издержками. Три. — Я постучал линейкой по глине. Глина отозвалась сухо. — Кому вы пытаетесь впарить сложный процент? Я на третьем курсе логистики. У меня по оптимизации цепочек зачёт автоматом светит, если препод не сожрёт меня раньше.

Зрачки Каруми, две узкие щели, медленно, снова начали округляться. Как у кошки, которая увидела в тёмной комнате что-то, чего там не ждала.

Я видел, как она меня пересчитывает. До этого в её глазах я был мышью, или калькулятором, или котёнком Шамхат, который научился шипеть. А теперь она смотрела и видела что-то третье.

Перед ней сидел человек, который в три сорок утра, с живой бомбой у батареи, прикладывает линейку к древнему векселю, потому что там на четыре клинышка больше, чем нужно.

Жаба, подумал я без обиды. Первобытная, домовитая, концентрированная жаба. Она это видит, и ей, кажется, увиденное нравится.

Рубин у неё на чокере щёлкнул. Весь вечер он вспыхивал рвано, короткими и длинными очередями, которые я давно перестал пытаться читать. А сейчас он мигнул иначе: мягко, ровно, один раз, как светодиод на терминале, когда платёж прошёл.