— В каждом заряде ровно сто дробин, — объяснил я. — Сколько пробоин окажется в круге, столько дробин из ста ружьё и положило. Никаких долей считать не придётся.

— А круг какого размера? — спросил Матвей, приготовив уголь.

— Аршин в поперечнике, — я развёл руки, показывая размер круга.

— А если всю осыпь в сторону снесёт?

— Круг обведём там, где пробоины легли гуще всего, — я указал на мишень. — Посчитаем, сколько дроби в него попало. А от середины круга до прицельного креста измерим отдельно. Кучно бить — хорошо, только желательно ещё и туда, куда целишься.

— Значит, считать будем два раза? — уточнил Матвей.

— Нет. Считать один раз, а измерять два разных недостатка, — ответил я. — Разброс и увод смешивать нельзя.

Первым взяли заказное. Захар Кузьмич вложил папковый патрон, проследил, чтобы шпилька встала в прорезь, отошёл к черте и выстрелил. Стреляную гильзу потом вытянул за шпильку, как тянули всегда. Лист сняли, и Матвей обвёл углём круг вокруг самой густой части осыпи.

Матвей сразу полез считать:

— Один, два, три…

Через десяток к нему присоединился ложевщик, потом ещё кто-то.

— Тридцать девять… сорок… сорок одна.

Матвей ткнул пальцем в последнюю дырку.

— Сорок одна.

Приказчик записал, после чего взяли новое ружьё.

Захар Кузьмич принял у меня металлический патрон, но заряжать не спешил. Покатал на ладони, осмотрел донце и провёл ногтем по краю гильзы.

— И порох, и дробь — всё внутри? — догадался Захар Кузьмич.

— Всё, — ответил я.

— А после выстрела?

— Если гильзу не раздует, её можно снарядить снова.

Старик хмыкнул, хоть его косматые брови и поднялись. Переломил ружьё, заглянул в патронник, вставил патрон и медленно закрыл казну.

— Плотно сел, — заметил Захар Кузьмич.

— При выстреле стенки прижмёт ещё плотнее, — сказал я.

Захар Кузьмич поднял ружьё и выстрелил. Однако на мишень даже не взглянул. Сразу переломил ружьё и замер: извлекатель приподнял гильзу над патронником. Старик подхватил её пальцами, положил на ладонь и несколько раз повернул к свету.

— Целая, — сказал Захар Кузьмич. — И сама вышла.

Ложевщик вытянул шею.

— Дай поглядеть.

— Погоди, — остановил его Захар Кузьмич.

Он осмотрел донце, провёл пальцем по стенке и только после этого протянул гильзу мне.

— Ещё раз снарядишь? — попросил Захар Кузьмич.

— Снаряжу, — я уже засучивал рукава.

Только тогда старик посмотрел на мишень. Лист уже сняли, и Матвей начал считать пробоины. На этот раз рядом с ним считали сразу трое:

— Пятьдесят восемь… Шестьдесят четыре.

Матвей водил пальцем по дыркам, загибая второй рукой пальцы десятками.

— Семьдесят.

Он замолчал.

— Ещё одна, — сказал старший ствольщик.

Матвей нашёл.

— Семьдесят одна.

На несколько секунд наступила тишина, но тут ложевщик выкрикнул:

— Да он дуло не испортил! Он его нарочно так сделал!

Я взял лист и посмотрел на осыпь. Сужение работало. Насколько хорошо — одним выстрелом решать было рано.

Голутвин подошёл и долго смотрел на лист у меня в руках — так же, как неделю назад в конторе смотрел на правый ствол бельгийца. Потом повернулся к приказчику:

— Запиши: ружьё Курбатова — семьдесят одна.

Перо заскрипело по книге. Сзади, негромко, один из ствольщиков сказал приказчику:

— Мастер он, как ни запиши.

Перо на мгновение остановилось и снова пошло по строке. Я положил первый лист рядом с заказным:

— Ещё две попытки.

Захар Кузьмич уже заряжал — из тех же мерок и с той же черты. Во втором выстреле заказное дало тридцать восемь, а новое — шестьдесят восемь. На третьем — сорок против семидесяти. Круг на каждом листе обводил Матвей. После каждого выстрела старик переламывал моё ружьё, смотрел на стык, потом на гильзу. После третьего просто кивнул Голутвину. Вслух отверстия уже почти не считали. Листы ходили по рукам. Разница была видна без голоса Матвея.

Старший ствольщик держал сразу два и сравнивал, в итоге сказал своим:

— Такого боя у нас во дворе не было.

Голутвин услышал результат и подошёл ближе.

— Семьдесят против сорока, — повторил Голутвин. — Хорошо сработал, Курбатов. Но с целым бельгийцем всё равно сравним.

— Обязательно, Афанасий Петрович, — ответил я. — Один удачный выстрел можно списать на случайность. Три одинаковых уже нельзя. С целым бельгийцем увидим предел обоих стволов.

Три выстрела дали один ответ: ствол держал, гильза выходила свободно, сужение раз за разом собирало осыпь. На сравнение с исправным бельгийцем теперь можно было идти без оговорок.

Я передал мишени приказчику, чтобы результаты внесли в журнал, и вернулся к верстаку.

К вечеру двор почти опустел. Я уже собирал инструмент, когда Захар Кузьмич подошёл с обычной ствольной болванкой. Завтра её должны были ставить в развёртку. Старик положил заготовку передо мной.