Я передвинул второе объявление, потом третье. Порядок повторялся: больше забракованных замков — ниже плата за следующую партию.

— Один раз я бы ещё поверил в ошибку, — я разложил три листа рядом. — Но здесь каждый раз одно и то же: брака больше, плата ниже. Давайте посмотрим, кто принимал эти партии.

Наталья Гавриловна достала браковочные листы. На первом я сразу увидел знакомую фамилию.

— Ковригин, — прочитал я.

Она перевернула лист.

— Здесь тоже.

Третий лист даже проверять долго не пришлось. Внизу стояла та же подпись.

— Значит, Ковригин завышает брак, а через месяц завод на основании его же цифр снижает нам расценку, — прикинул я. — Хорошие замки начинают покупать как плохие.

— Пока это только числа, — заметила Наталья Гавриловна.

— Поэтому и сведём их так, чтобы за числами нельзя было спрятаться.

Она взяла чистый лист и провела четыре столбца: сдано, принято, забраковано, расценка. Я называл партии и даты, Наталья Гавриловна записывала. Внутри двора переделок становилось меньше, а на заводе брак почти удвоился. Следом каждый раз падала цена.

Для ошибки всё повторялось слишком точно. Кто-то превратил браковочные листы в рычаг, которым прижимал расценку. И теперь на каждом движении этого рычага стояла одна фамилия.

Я взял один браковочный лист. Бумага была настоящая, подпись тоже. Если просто вынести её отсюда и положить перед кем-нибудь, первый вопрос будет не о цифрах. Чья бумага? Голутвина. Кто держит подряд? Голутвин. Кто принимает подряд? Тот, чья фамилия стоит внизу.

Наталья Гавриловна работала у хозяина. Захар говорил только мне и свидетелем быть не собирался. У него сын на заводе и внуки. Каждый, кто мог подтвердить хоть кусок, чем-то держался. У меня же был журнал и семнадцать лет. Против приёмщика от арендатора.

— Это бумага хозяина, — сказала Наталья Гавриловна, будто услышала мой счёт. — И приёмщику он её не понесёт — у него подряд.

— Знаю. Потому и выносить её отсюда незачем. — Я положил лист обратно.

Ещё одна вещь не сходилась. Если завод действительно браковал столько замков, они должны были куда-то деваться. Брак не исчезал, тем более такой, которого у нас по журналу почти не было. Замки сделаны здесь, по нашим мерам, с нашими пружинами. Некоторые и вовсе с моей. Такую пружину я узнаю. На этой мысли я остановился. Это ещё не доказывало подлог. Но слепой поиск закончился: теперь я знал, чью подпись искать на следующих бумагах.

Наталья Гавриловна закончила считать и повернула ко мне черновик.

— Связь видна, — сказала она. — Сначала растёт брак, потом падает расценка. Но сколько именно на этом потерял двор, пока не скажу.

— Сумму досчитаем позже, — ответил я. — А сейчас сведите начисто партии, даты, брак, расценки и подписи. И оставьте лист у себя, вместе с хозяйскими бумагами.

Наталья Гавриловна посмотрела на меня внимательнее.

— Почему у меня?

— В моих руках это будет обвинение Ковригина. В ваших — расчёт, сделанный по заводским листам. Если спросят, каждую цифру можно будет проверить.

Она ещё раз взглянула на черновик, затем придвинула чистый лист.

— Быстро вы научились говорить на языке конторы, Курбатов.

— Хороший учитель попался, Наталья Гавриловна.

Уголок её рта едва заметно дрогнул.

— Если завод браком сбивает Афанасию Петровичу расценку, я сама доведу счёт до конца. И хозяину скажу, когда под каждой цифрой будет бумага.

Я кивнул и собрал журнал. Больше мешать ей не стоило. Уже у двери я услышал скрип пера: наша догадка превращалась в документ.

За два праздничных дня Заречье успело рассказать обо мне две разные истории. В одной ружьё Курбатова клало семьдесят дробин из ста. В другой Курбатов, как и его отец, снова взялся хаять железо и уже забраковал англицкую сталь.

В понедельник я пошёл к Сушкову. В лавке почти ничего не изменилось с весны. Та же конторка, те же весы, те же клеймёные гири сбоку. Даже книга лежала на прежнем месте.

Тихон Ларионович посмотрел на меня поверх очков.

— С расчётом?

— С ним, Тихон Ларионович

Я достал деньги. Пятничное жалованье почти целиком легло на конторку. Оставил себе только то, без чего до следующей выплаты было не дотянуть.

Сушков пересчитал монеты один раз, потом второй и нашёл нужную строку.

— Покров прошёл.

Он сказал это без упрёка. Просто отметил срок. Ещё раз сверил сумму и написал напротив долга одно слово:

"Уплачено".

Сушков провёл под строкой черту. Я смотрел, как он посыпает запись песком. Весной двенадцать рублей сорок восемь копеек казались суммой, которой мне не заработать никогда. Теперь долг Курбатовых обществу равнялся нулю.

— Недоимки за вами больше нет, — сказал Сушков.

— Значит, должником меня на сходе уже не выставят? — Я поднял глаза от записи об уплате.

— За недоимку — нет, — ответил Сушков. — Но из рекрутского списка тебя пока не вычёркиваю.