Он закрыл долговую книгу, достал другую — толстую, мирскую — и открыл страницу по закладке.

— Теперь причина другая, — сказал Сушков.

Он провёл пальцем по строке и прочитал:

— «Со слов заводского приёмщика Ковригина при писаре записано: Иван Курбатов при отце заготовки носил, поручения исполнял, о подмене железа знал и пособлял».

— Это та заводская запись, о которой вы говорили весной? — спросил я.

— Та самая, — подтвердил Сушков.

Фамилия Ковригина встретилась мне уже в третий раз за неделю: сначала её назвал Захар Кузьмич, затем я увидел её под браковочными листами, а теперь Ковригин обвинял моего отца и меня. Слишком много нитей сходилось в одной руке.

Сушков перевёл палец ниже.

— Тут позже добавлено: «Ныне снова негодное железо ищет и на него указывает, как прежде его отец».

— Это тоже написал Ковригин? — не удивился я.

— Здесь имени нет, — ответил Сушков. — Но про англицкую болванку уже половина Заречья знает. Для слуха бумага не требуется.

Он перелистнул страницу.

— А это пришло из жандармского управления. Справлялись, кто ты, чем живёшь и кто за тебя поручится.

Значит, штабс-ротмистр увёз со двора Голутвина не только мою фамилию.

— Заводская бумага и жандармский запрос, — продолжил Сушков. — Две записи против одного семнадцатилетнего подручного. Общество за такого отвечать не обязано.

Говорил он без злости и без удовольствия — как прежде называл сумму долга. Только деньги я уже мог положить перед ним, а против этих строк пока принёс одни слова.

— Когда сход, Тихон Ларионович? — Я оторвал взгляд от книги.

— На Введенье перенесли, — Сушков поправил очки. — Набор с ноября. Ждём, сколько человек с города потребуют.

— Тогда скажите прямо: что мне предъявить, чтобы из списка вычеркнули? — Я посмотрел ему в глаза.

— Деньгами тут уже не поможешь, — Сушков положил ладонь на раскрытую страницу. — Докажи обществу, что отцу не пособлял.

— Значит, на сход приду с доказательством, — я кивнул на книгу. — Чтобы рядом с обвинением и ответ на него записали.

Сушков посмотрел на меня поверх очков.

— Принесёшь — на сходе рассмотрим.

Ответ был лучше, чем я ждал: у общества было условие, а условие можно выполнить. Только доказывать теперь я буду не то, что я не пособлял. Надо доказать, что пособлять было нечему и отец сталь не подменял. Тогда одно доказательство снимет и слово против него, и слово против меня. Где взять такое доказательство, я пока не знал. Зато знал, что именно искать и к какому дню.

Сушков закрыл книгу. Мой взгляд снова упал на весы. На одной чаше ничего не было, а на другой лежала клеймёная гиря. Я развернулся к двери.

— Ступай, Иван, — сказал за спиной Сушков. — До Введенья ты свободен.

В Дмитриев день у моего верстака лежали две черновые ствольные болванки. Захар Кузьмич уже работал у горна. Заметив мой взгляд, он кивнул на них:

— Наши. Перед развёрткой посмотри, мерщик.

Значит, новый порядок начал жить без напоминаний.

Я зажал первую болванку в тисках, провёл четыре полосы напильником и смочил крепкой водкой. После чего проверил канал. Чисто. Вторая прошла ту же проверку. Я поставил обе у щита, чтобы ствольщики посмотрели сами, после чего вернул на верстак.

— Годные, — сказал я.

Их забрали в работу. Больше об этом за весь день никто не говорил. К вечеру я прибрал инструмент и уже собирался уходить, когда открыл нижний ящик верстака. В глубине лежала старая мера. Та самая, которую когда-то делал ещё у Акима вместе с остальными заготовками. Перед тем как спрятать её, я прорубил поперёк клеймового конца глубокую зарубку — знак, что меру вывели из работы. Рядом ещё сохранялись три отметки тех, кто когда-то признал её общей: зарубка Никанора, клеймо Захара и выбитая мною буква «К».

Я достал меру. Несколько секунд покрутил в руках, потом пошёл к приказчику. Он уже закрывал книгу.

— Эту меру хочу забрать, — сказал я. — Она выведена из работы. Проведи её как лом и запиши на меня.

Приказчик осмотрел глубокую зарубку и сразу понял, что за железку я принёс. После распоряжения Голутвина со двора ничего не выносили без записи — даже то, что больше не годилось для работы. Поэтому я и пришёл сначала к нему.

Приказчик снова открыл книгу.

— Как писать?

Я назвал меру. Он записал число и мою фамилию:

— Распишешься?

Я поставил свою подпись там, где он показал. Приказчик присыпал строку песком и закрыл книгу. Зачем мне старая мера, он не спросил.

Дома я положил скобу рядом со своим калибром. Они отличались почти во всём: толщиной, назначением, следами работы. Но теперь лежали рядом.

Утром следующего дня у калитки меня ждал Мокей. Стоял снаружи, в кафтане, заложив руки за спину. В дом не совался — как я ему и велел. Увидев меня, улыбнулся той же улыбкой, с которой когда-то впервые достал свою книжку.

— Здрав будь, Ваня, — Мокей кивнул мне.

— Здравствуй, — я остановился у калитки. — Рано ты.