На следующем проходе я добавил ещё один листок бумаги. Приём был старый, ствольщицкий. Захар его узнал, хмыкнул и вернулся к своему верстаку. Точных размеров я не помнил, но помнил другое. Когда-то на стенде у меня была хорошая двустволка. Один ствол укладывал дробь заметно кучнее второго. Причина была в сужении у дула. А вот сколько именно там оставалось — не помнил, поэтому я оставлял запас. Сделать дуло шире можно всегда, а вот сузить уже не выйдет. Этому я здесь научился быстро. Чужие крюки один раз уже показали, сколько стоит лишний проход напильником.

Я ещё раз провёл нутромером по каналу. Инструмент свободно дошёл почти до дула и остановился. Матвей заметил это прежде, чем я успел его вынуть.

— Мерщик, ты ствол не до конца развернул, — Матвей поднял голову от верстака. — У дула нутромер встаёт.

— Забыл, значит, — отозвался ложевщик. — Всё за нами проверяет, а своё недоглядел.

Кто-то засмеялся. Я убрал нутромер.

— Не забыл, — ответил я. — Дуло оставил теснее намеренно.

— Зачем? — озадаченно спросил Матвей.

— Чтобы больше дроби в мишень попало, — я провёл пальцем по наружной стороне ствола. — Здесь канал плавно сужается. Рассчитываю, что после выстрела дробь будет меньше разлетаться в стороны.

— Дробь в кучку строить будешь? — усмехнулся ложевщик.

— Если расчёт верен — именно так, — я повернулся к нему. — А то ружьё одно, а каждая дробина будто по своей дичи стреляет.

Смех быстро стих. Спорить с тем, чего ещё никто не проверил выстрелом, было рано.

Через несколько минут подошёл Захар Кузьмич.

— Дай ствол, — попросил старший ствольщик.

Я передал ему работу. Захар Кузьмич унёс ствол к щиту, встал на меловую черту и несколько раз повернул канал против чёрной полосы. Затем проверил его нутромером и вернулся к моему верстаку.

— Канал прямой, сужение плавное, — Захар Кузьмич повернул ствол к свету. — Хочешь, чтобы дробь кучнее ложилась?

— Хочу, — я кивнул. — Только хвалиться пока нечем. Отстреляем — каждую пробоину сосчитаем.

Старик ещё раз заглянул в канал и вернул мне ствол.

— Вот это правильно, — одобрил Захар Кузьмич. — С мишенью спорить нужнее, чем с ложевщиком.

Объяснять больше не требовалось. Теперь все знали, что нутромер остановился не на ошибке. И все ждали выстрела.

В среду к вечеру ружьё уже можно было собирать. Колодка Никанора закрывалась плотно. Извлекатель при переломе выходил на нужную величину. Гильзу можно было подцепить пальцами. Ложа легла без особой красоты, зато без щелей. Мне этого хватало.

После смены приказчик отвесил мне крупной дроби на пробу и записал в книгу: со двора теперь даже дробь уходила по записи. Дома после ужина я высыпал её на стол и начал считать. Первые сто отложил вправо, рядом сложил вторую сотню. Дуня некоторое время смотрела из-за моей руки, потом подтащила табурет и села рядом. Я подвинул ей часть дроби. Она стала перекладывать по одной, шевеля губами. Когда добралась почти до конца, сбилась и начала заново. Второй раз досчитала правильно.

— А почему именно по сто? — спросила Дуня.

— Тогда каждая пробоина будет считаться без деления, — объяснил я. — Семьдесят дробин попали — значит, ружьё положило семьдесят из ста. Никто потом не переспорит.

— И я смогу посчитать? — спросила сестра.

— Ты первой и посчитаешь, — ответил я.

Дуня сразу придвинула свою кучку ближе и принялась заворачивать дробь в бумагу уже со всей серьёзностью. Когда Пелагея отправила её спать, я закончил остальные. К утру все заряды были готовы.

В четверг пробу назначили на обед. На этот раз Голутвин сам разрешил стрелять. За двор вышли почти все, кто мог отойти от верстака. За три дня половина людей успела решить, что я действительно забыл довести дуло. Другая половина спорила, что "мерщик на то и мерщик" да и раз Кузьмич после щита промолчал, значит, забыл я не случайно. Англицкую болванку тоже видели многие и теперь ждали, что из всей этой затеи выйдет.

Для первой пробы я закрепил ружьё в станке на земле. Не сложнее того, что делал с обрезком: упор, зажим, бечёвка к спуску. Только сейчас за спиной стоял весь двор.

Голутвин тоже вышел:

— Долго ещё?

— Сейчас, — спокойно ответил я не глядя на купца.

Пороха на первую пробу я дал с запасом: не настолько, чтобы рвать исправный ствол, но достаточно, чтобы слабый показал себя сразу. Гильза вошла плотно, и ружьё закрылось. Я отошёл за бревно и потянул бечёвку.

Выстрел громыхнул, и кто-то сзади присвистнул. Я выждал, подошёл и осмотрел ружьё: ни трещины, ни вздутия. Переломил. Гильза вышла на палец, донце целое. Ствол я отнёс к щиту: линия в канале стояла прямая, как его ни поворачивай. Только после этого отдал ружьё Захару Кузьмичу:

— Теперь обычным.

Старик кивнул. Для сравнения Голутвин велел принести одно из заказных, тех, что шли в Москву. Мишень поставили в пятидесяти шагах: белёную доску, на неё прикололи лист обёрточной бумаги в полтора аршина, с крестом посередине. Я развернул бумажный свёрток с дробью.