Объяснять больше им не требовалось. Щит стоял у окна, метка оставалась на подоконнике, а английская болванка в моих руках только что продемонстрировала свою негодность.

— До развёртки нашёл, — сказал Захар Кузьмич. — Ещё день-другой работы — и никто бы уже не понял, отчего ствол повело или разорвало. Хорошо сработал, Курбатов.

— С торца металл чистый, — ответил я. — Если бы проверил только края, порок бы пропустил. Потому и прошёл всю длину.

Захар Кузьмич ещё раз взглянул на тёмную нить, кивнул и вернулся к своему верстаку.

Работа продолжилась. Английская болванка осталась лежать отдельно от годного железа. Она стоила мне двух дней и денег, которых я ещё не заработал; строка в Мокеевой книжке оттого, что ствол был забракован, не исчезала.

Но потерянной работу я не считал. Через несколько дней в болванке уже сидели бы труд ствольщика, уголь и моё время. А если бы порок раскрылся на пробе, расплачиваться пришлось бы не только деньгами. Лучше потерять заготовку сейчас, чем ружьё — или стрелка — потом.

К вечеру двор начал пустеть. Первыми ушли ложевщики. Матвей собрал инструмент, но перед уходом ещё раз посмотрел на забракованную болванку. Ствольщики задержались дольше остальных; затем и в их части мастерской один за другим погасли горны.

Я остался у своего верстака. Болванка лежала отдельно. Тёмная нить на протравленной полосе после промывки стала видна хуже, но не исчезла. Я снова прошёлся напильником возле самого края полосы, не трогая место порока. За спиной послышались шаги: это Захар Кузьмич вернулся от ворот. Кафтан он уже надел, значит, уходил домой и передумал. Он взял болванку с верстака и понёс к щиту. Я за ним не пошёл: смотреть ему было лучше одному.

Старик положил казну к метке, встал на меловую черту и долго смотрел в канал. Повернул болванку один раз, потом второй. Вернулся к верстаку и провёл пальцем по третьей полосе:

— Отец твой тоже твердил, что дело в железе, — Захар Кузьмич провёл пальцем по тёмной полосе. — Только вот так показать, где порок, не мог. Ему и не поверили.

Я перестал водить напильником и посмотрел на старика.

— Теперь есть чем доказать. И ждать, пока ствол разорвёт у кого-нибудь в руках, не придётся.

Захар посмотрел на меня, затем на болванку, развернулся и пошёл к своему месту. Я решил, что разговор закончен, и снова взялся за край полосы, но через минуту старик вернулся. В руках у него был длинный свёрток в промасленной холстине. Он положил его на верстак и сам развязал тесёмку. Внутри лежали четыре ствольные болванки. Старые, черновые, тёмные, с толстым мясом вокруг канала. На двух ещё проступали следы старой казённой приёмки. Такой выделки я во дворе не видел: сейчас заготовки ковали иначе.

Захар положил их рядом одну за другой:

— Бери. Сорок лет копил. Эти ты сам проверишь.

Я провёл ладонью по ближайшей:

— Почему не пустили в работу?

— Не понадобились.

Для Захара Кузьмича этого оказалось достаточным объяснением. Он завернул холстину и убрал тесёмку в карман. Потом опёрся ладонью о край верстака.

— Я тебе про отцовское железо не всё рассказал. — Захар понизил голос. — Полосу тогда при мне выдавали. Заводскую. Ковригин сам возле кучи стоял. Сам твоему отцу показал, какую брать.

Имя он назвал впервые. Говорил медленно, будто вспоминал, где кто стоял и что держал в руках.

— Хорошее железо было, плотное. Под зубилом не мазалось, его отложили отдельно.

Он провёл большим пальцем по краю одной из старых болванок:

— Через месяц я ту полосу опять видел на чужом дворе.

— Клеймо было?

— Уже нет, срублено. — Захар провёл ногтем по ладони, показывая, как срубают. — Но край я сам видел, когда выдавали, и слом на конце.

Он помолчал.

— А Тимофею потом выдали другое железо, — сказал Захар Кузьмич. — Кричное, мягкое. Только в бумагах оно осталось прежним.

Напильник замер у меня над верстаком.

— Хорошую полосу выдавали при Ковригине? — спросил я.

— При нём, — подтвердил Захар Кузьмич.

— А подмену вы видели?

— Нет, — ответил старик. — Когда Тимофею привезли другую партию, меня рядом не было. Я железо уже потом посмотрел.

Захар Кузьмич не пытался заполнить догадкой то место, которого не видел.

— Значит, прямо обвинить Ковригина вы не можете, — сказал я.

— Прямо — нет, — согласился Захар Кузьмич. — Но до него была хорошая полоса. После него у твоего отца оказалось дешёвое кричное железо под теми же записями. А когда обнаружилась недостача, повесили её на Тимофея.

— А вторую партию кто привёз? — Я отложил напильник и повернулся к Захару Кузьмичу.

— Заводские грузчики.

— Имена помните?

— Некоторых вспомню, — ответил Захар Кузьмич. — Только они скажут, что возили железо. Какое именно — не разберут.