Я просил полтора месяца. Три недели он отвёл до первой проверки — уже не отказывал, а ставил условия.

На следующий день первая дюжина нового московского заказа пошла по двору прежним порядком. Пока я перебирал старое железо под навесом, колодки и стволы переходили с верстака на верстак так же, как переходили до меня.

Первые два дня я провёл под навесом за мастерской. Новый чугун мне не годился. Свежая отливка могла выглядеть ровной сегодня, а через месяц повести так, что вся работа пойдёт заново. Внутренние напряжения уходили медленно, и ждать у меня не было времени. Поэтому я искал старое железо, которого хватало под навесом. Обломки станин, треснувшие корпуса, куски каких-то приспособлений, назначение которых уже никто не помнил. Большую часть можно было сразу отбрасывать: слишком тонкое, битое, сильно ржавое или с такой формой, что на выведение плоскости ушло бы больше металла, чем осталось.

Первый подходящий кусок я нашёл ближе к стене. Часть старой чугунной станины с широкой площадкой. Судя по ржавчине в старых сколах, пролежала она здесь не один год. Второй оказался бракованной отливкой. Когда-то её начали обрабатывать, потом бросили. Один край был с раковиной, но середина оставалась целой.

Я показал обе приказчику.

— Эти беру.

— Бери, — ответил приказчик. — Только запишу.

Третьего подходящего куска во дворе не нашлось. Пришлось искать по соседним мастерским. Нашёл через два дня: старая отливка лежала под забором в чужом дворе и хозяину была не нужна, но за неё всё равно пришлось заплатить. Первые деньги из оставшегося расчёта ушли не на еду и не Сушкову, а на кусок чугуна, который пока ничем не отличался от мусора. К Голутвину я вернулся с ним под мышкой.

Работать начал с инструмента. Из старого напильника сделал шабер: отпустил конец, вывел режущую кромку, потом снова закалил и поправил. Дальше началась работа, которую со стороны трудно было принять за полезную. Я снимал металл понемногу. Наносил краску на одну поверхность, прикладывал вторую, смотрел пятна, снимал выступы и повторял всё сначала. К концу дня руки и рукава были в краске.

На третий день возле меня начали задерживаться работники. Сначала один человек, потом второй. Матвей, молодой колодочник у окна, приходил чаще остальных. Иногда стоял несколько минут, ничего не спрашивал и возвращался к своему верстаку. Никанор Лукич подошёл, когда две первые плиты уже начали показывать ровное поле пятен. Я нанёс краску, свёл поверхности и разнял их. Следы легли почти по всей площади.

— Ну и что? — спросил Никанор Лукич. — Сошлись ведь.

Я ничего не ответил. Возле стены лежал старый выпуклый кусок чугуна. Я взял его и нашёл второй, с заметной впадиной. Очистил обе поверхности, нанёс краску и сложил вместе. Они тоже сошлись. Пятно получилось практически сплошным. Никанор Лукич посмотрел сначала на них, потом на мои плиты, но ничего не сказал. Я вернул оба куска на место и снова взялся за шабер.

Ложевщик за соседним верстаком прислушивался к нашему разговору. Увидев, как сошлись два кривых куска, он нахмурился, посмотрел на свой шаблон и отложил инструмент.

— Погоди, — сказал ложевщик, подходя ближе. — Я шаблон к доске приложил, он лёг без щели. А доска всё равно может быть кривая?

— Если сам шаблон кривой, ты под него и доску подгонишь, — ответил я. — Щели не будет, а ошибка останется.

— Всю жизнь так мерю, — сказал ложевщик, оглянувшись на свой верстак.

— И правильно делаешь, если шаблон верный, — ответил я. — Ты же по нему не одну ложу изготовишь. Потому его самого и стоит проверить.

— А проверить возьмёшься? — спросил ложевщик.

— Плиты закончу — приноси, — ответил я.

Матвей подошёл, когда я сменил плиту, и кивнул на две оставшиеся.

— Так и будешь их по очереди тереть? — спросил Матвей.

— Пока все три не станут ровными, — ответил я. — Потом одну здесь оставлю, для проверки. Вторую вам отдам, третью — ствольщикам.

— А нам она зачем? — спросил Матвей.

— Свои мерки проверять, — объяснил я. — Чуть что не сходится — сами разберётесь, мерка врёт или деталь. Меня ждать не придётся.

Матвей посмотрел на плиту, потом в сторону своего верстака.

— А ежели криво стоит? — спросил Матвей.

— Вот так и узнаешь, — ответил я и положил на плиту обрезок железа. Обрезок качнулся.

За соседним верстаком рассмеялись.

— Гляди, мерщик теперь железо гладит! — сказал ложевщик.

— Пускай гладит, — отозвался Матвей. — После него переделывать меньше.

— Переделывать меньше, — согласился ложевщик. — А ружья кто делать будет?

Я поднял голову. Смеялся он зря, но вопрос задал правильный. У двора был заказ, и ружья следовало делать сейчас, а не когда я закончу свои плиты. Голутвин платил мне помесячно именно сейчас. Если через полтора месяца я выложу три красивых куска чугуна и не покажу, зачем они нужны, ложевщик окажется прав.

— Замки при Государе смешали, — сказал я. — В двадцать шестом году. Собрали заново, и все пошли.