— А я горжусь тобой.

— Мной? — изумляется Пенни. — За что?

— Посмотри, через сколько всего ты прошла за этот год. И каким-то образом это лишь сделало тебя сильнее. И более…

— Уверенной в себе? — немного смущенно подсказывает она.

Я не могу сдержать улыбку.

— Именно.

Она кивает самой себе, а щеки заливает розовый румянец.

— Кто бы мог подумать, что для того, чтобы перестать чувствовать себя такой хрупкой, нужно всего-то несколько десятков раз оказаться на грани того, чтобы тебя сломали?

— И не говори.

Мой взгляд опускается на мягкие линии ее рисунка.

— Вот погоди, Уорд узнает о твоей серии ночного неба. Обязательно начнет рассказывать, что уж волки-то кое-что понимают в луне.

Щеки Пенни становятся еще краснее, а я сдерживаю смешок.

— Он как собака с костью.

— В буквальном смысле.

Пенни накручивает край пледа на тонкие пальцы.

— Вообще-то, я даже не против. Он так тепло меня принял. Показал, как пользоваться служебным лифтом, чтобы не таскать художественные принадлежности по всем этим лестницам… Просто я не знаю, как сказать ему, что никогда не смогла бы встречаться с парнем, у которого такая… проблема.

— Оборотничество.

Пенни смотрит на меня так, словно подобная мысль даже не приходила ей в голову.

— Бабничество.

Меня нисколько не удивляет, что Уорд — типичный кобель. Это написано на его до боли красивом, чертовски обаятельном лице. Если он когда-нибудь затащит Пенни в постель, то, скорее всего, больше с ней даже не заговорит. Сердце переполняется нежностью к милой, невинной Пенни, которая временами бывает наивной, но умеет позаботиться о себе гораздо лучше, чем я привыкла считать. Я знаю сотню женщин, включая Софию, которые переспали бы с Уордом, ни секунды не раздумывая.

Мысли о доброте Пенни не покидают меня, пока я оставляю ее за рисунками и отправляюсь в свою новую, до нелепого роскошную спальню. Пенни совершенно не смутило бы, что ее парень — оборотень. Она не росла с родителем-охотником, как я, поэтому у нее нет моих предубеждений о том, что девианты по своей природе плохие или опасные. А после всего, что я видела в последнее время, — Старейшины-девианты, лимантрианские Мер, пожирающие певчих птиц заживо, Рид, Дикон, Уорд…

Мы все одинаковые. Хороших парней не существует.

Эта мысль слишком масштабная и пугающая, чтобы разбираться с ней прямо сейчас, поэтому я роюсь в прикроватной тумбочке из дорогого темного дерева, на которой стоят догорающие черные свечи и темно-красные кустовые розы, и достаю две стопки проявленных фотографий.

Огромная кровать проседает под моим весом, когда я устраиваюсь поудобнее. Чистые белые простыни, пахнущие стиральным порошком, собираются складками вокруг меня. Поскольку я ужасная трусиха, а сердце и без того колотится слишком быстро, сначала открываю снимки со своей полуформатной камеры. Перебираю фотографии: рабочие на стройке в Лете, женщина, вышедшая покурить в изнуряющую летнюю жару. Особенно мне нравится кадр уставшей пары на скамейке где-то возле Виндзора. Ее пальцы переплетены с его, он нежно смотрит на ее профиль, пока она наблюдает за закатом.

Я перекладываю этот снимок в конец стопки, делаю пометку на негативе, чтобы перепечатать его в черно-белом варианте, и перестаю дышать, когда вижу следующую фотографию.

Это снимок Рида, который я сделала в метро по дороге из Шайло. На его лице та самая мучительно красивая полуулыбка. Улыбка, которая еще не совсем смех, которая появляется, когда он хочет разозлиться, но не может скрыть веселье, прорывающееся наружу. Я помню тот момент так отчетливо, словно все происходит прямо сейчас, в предрассветные часы в спальне высотного здания. Между мной, сверкающим городом за окнами и воспоминаниями больше ничего нет.

— Я не принимаю наркотики, но мне кажется, что я под кайфом.

— Тогда у меня для тебя новости.

Его улыбка заливает вагон золотистым светом.

Я роюсь в сумке в поисках фотоаппарата.

— Сиди вот так.

Одинокая слеза падает на фотографию, и я стираю ее большим пальцем, стараясь не повредить свежую краску. Провожу рукавом по глазам и кладу снимок на прикроватную тумбочку. Хватит. Он бы не хотел, чтобы я по нему плакала.

Он не хочет, чтобы его нашли. Ни ты, ни я.

Прежде чем слезы успевают снова подступить, я возвращаюсь к стопке. Еще несколько снимков незнакомцев, пара фотографий граффити возле художественной галереи в Вавилоне. Белые оленьи рога — символ Белого Оленя, который встречается по всей Астере. До сих пор я никогда не связывала одно с другим. Перебираю несколько фотографий из Харкера: плющ, ползущий по красному кирпичу; студенты в темно-синей форме с высокими стопками книг; Эллиот, смеющийся в общей гостиной с буррито в руке.