— И что за одержимость этой белобрысой смертной? У тебя и у моего волка.

Мне не нравится его тон.

— Она любящая, сострадательная, общительная, добрая, совершенно не умеет врать и искренне верит, что мир — хорошее место.

Она все то, чем я не являюсь.

— И твоему волку она не достанется.

— Я ему то же самое сказал, — отвечает Дикон, плюхаясь на мою кровать. — Что оборотню делать со смертной девчонкой, кроме как разорвать ее на куски?

Когда я резко поворачиваюсь к нему, сверкая глазами от ярости, он даже съеживается.

— Да уж, сегодня ты особенно не в духе.

— Прости, что не прыгаю от счастья, когда меня выгоняют из очередного дома, чтобы поселить с беловолосым неандертальцем. И что мы будем делать, если твой дядя узнает, что ты прячешь от него его эона?

У Дикона дергается челюсть.

— Хочешь честный ответ?

— Да, — вздыхаю я, складывая футболки в сумку на полу спальни.

— Надеюсь, к тому времени я уже получу от нашей сделки все, что мне нужно.

— А потом что? Ты же говорил, что не хочешь апокалипсиса.

Он расправляет ладонь на моем покрывале. Длинные пальцы широко расставлены.

— Не хочу.

Я выпрямляюсь, сидя на пятках, и постепенно начинаю понимать. Он не собирается меня сдавать. Он собирается…

— Ты убьешь его. Когда он больше не сможет шантажировать тебя этой женщиной.

— И Финна, наверное, тоже.

— А кто тогда станет Верховным Таном?

— Какой-нибудь давно потерянный племянник вылезет из ниоткуда. Они всегда находятся.

Как головы у гидры, о которых он говорил. Я киваю самой себе и хватаю несколько пар кроссовок.

— Покажи мне свои фотографии.

Я поднимаю голову. Во взгляде Дикона такая напряженная сосредоточенность, что мне становится не по себе. Но почему-то отказать ему кажется равносильным проигрышу в какой-то странной игре: кто первым струсит перед близостью.

— Они вон там, — с напускной небрежностью отвечаю я, указывая за дверь, на стену над диваном. — Смотри сколько хочешь.

Пока Дикон изучает мою скромную галерею, я закидываю в сумку несколько пар спортивных штанов и свитеров для себя, а для Пен — комбинезоны и платья в цветочек.

— Теперь я понимаю, что ты имела в виду, — произносит Дикон с порога спальни.

Его голос снова становится низким.

— Когда говорила о людях, которые ведут себя по-человечески.

— Ага.

Это все, что я могу выдавить. Игры с близостью не для слабонервных.

— Тебе нравится один ракурс. Через окно.

Мне не нравится, как он это произносит. Словно знает меня. Словно видел, как я прячусь за объективом камеры, ем в одиночестве в темноте или сижу в ванне, пока вода не остынет, просто чтобы почувствовать холод на коже.

Но это правда. Я люблю заглядывать в чужие жизни. Не в духе Джо Голдберга, конечно, а ловить те маленькие мгновения, когда тебе удается мельком заглянуть в душу человека: отец моет посуду после ужина, пока дети играют. Пожилая пара сидит в свете только что включенного фильма. Женщина усердно собирает комод. И гордость на ее лице, когда работа закончена, пусть даже большие пальцы сбиты в кровь.

— Приятно видеть людей, которые не изображают человечность, а действительно живут.

— Ты ведь часто так делаешь, да? Изображаешь человечность.

Я понимаю, к чему он клонит, и совершенно не хочу продолжать этот разговор. Поэтому ничего не отвечаю, лишь запихиваю в сумку горсть колготок и шарфов.

— Хотя ты даже не человек, — продолжает он, все еще возвышаясь у меня за спиной.

Я наконец вскидываю на него глаза.

— Я человек.

— Нет, Вив.

Его лицо серьезно.

— Ты нечто большее.

Когда мы выходим из квартиры и направляемся в «Лихорадочный сон», таща набитую до отказа дорожную сумку, я могу думать только о двух вещах. Во-первых, сегодня Дикон впервые назвал меня Вив. А во-вторых, за все время, что мы с Ридом говорили о моей фотографии, он ни разу не попросил показать ему мои снимки.

Глава 24

Глава 24

К хорошему или к плохому, я уже начинаю привыкать появляться в «Лихорадочном сне» в нерабочие часы. Сегодня воскресенье, еще даже полдень не наступил. Я ожидаю увидеть барменов и уборщиков, которые неторопливо готовят клуб к предстоящей неделе, но внутри обнаруживаю картину, не слишком отличающуюся от наших с друзьями посиделок в общей гостиной Элкфора.

Из колонок доносится акустический кавер на какую-то рок-н-ролльную песню. Баз, Уорд и две танцовщицы, одну из которых я узнаю с той ночи, когда впервые пришла сюда за помощью, сидят в мягкой лаунж-зоне и играют в карты. Пенни и Эллиот устроились неподалеку, достают бутылки воды из одного из холодильников за массивной барной стойкой, высеченной из камня.

Двери крепости под названием «Лихорадочный сон» еще даже не успевают закрыться, когда Хаунд чует мой запах и со всего размаху врезается мне прямо в колени.

— Хороший мальчик, — кряхчу я, сгибаясь пополам.