Я ищу подходящее сравнение. Когда-то я думала, что мы с ним — два кусочка пазла, которым нигде не находилось места. И все же почему-то именно Дикон кажется тем самым кусочком, который идеально дополняет меня. Мы с Ридом похожи: разочарования для своих семей, вечно пытаемся быть хорошими, хотя сама природа велит нам поступать иначе, мечтаем стать не теми, кто мы есть.

А мы с Диконом почти полные противоположности. Он аморален, я порядочна. Когда я ненавижу себя, у него хватит самомнения на нас обоих и еще на весь класс.

— Мне казалось, что Рид любит меня вопреки тому, кто я есть, — наконец говорю я. — И это было так приятно. Быть любимой, хотя я никогда по-настоящему не считала себя достойной любви. Но Дикон…

Я качаю головой. Даже представить не могу, что он подумал бы, услышав мои слова. Крошечный уголок сердца задается вопросом, не заставило бы это его гордиться мной.

— Он показал мне, что меня должны любить именно за то, какая я.

София молча изучает меня. Это самое долгое молчание за всю нашу дружбу.

— Никогда не думала, что мне настолько расхочется всадить в Дикона арбалетный болт.

Мой смех звучит устало даже для меня самой.

— Знакомое чувство. Просто я…

Я тру виски.

— Боюсь, что больше не та, кем была, когда Рид исчез.

— Ну, с тех пор многое произошло. И вы ведь едва начали встречаться, когда он пропал. Тебе необязательно сейчас куда-то торопиться. Даже если ты живешь здесь, можешь просто разобраться в своих чувствах. А если поймешь, что это не то, чего ты хочешь, ничего страшного.

Хороший совет.

Я так долго жила, пытаясь оправдать чужие ожидания, что почти забыла: быть с Ридом — мой собственный выбор. Если я не хочу быть с ним, то и не обязана, и никто не назовет меня паршивой дочерью, плохой подругой или разочарованием.

Когда София уходит, я звоню Пенни. Она рассказывает, что в «Лихорадочном сне» все хорошо и она рисует без остановки — портреты всех неприкаянных девиантов, которые там живут. Я спрашиваю про Уорда, но получаю уклончивый ответ:

— У него все хорошо.

Интересно, почему она не рассказывает, что между ними происходит. Спросить о Диконе я не могу себя заставить, а сама она ничего не говорит.

Когда солнце садится, а Рида все еще нет, я решаю, что не хочу просто сидеть и ждать, пока сирабракс на моей спине сожрет мой мозг. Смотрю два классических фильма и гадаю, что о них подумал бы Дикон. На третьем фильме я больше не могу оттягивать неизбежное. Дикон говорил, что у меня есть три, может, четыре месяца, прежде чем проклятие сведет меня с ума, и четыре месяца уже прошли. Время вышло, и я не хочу потерять себя, так и не посмотрев «La Douleur Exquise».

Оказывается, это потрясающе красивая история о мужчине, который после смерти отца переезжает в маленький городок и влюбляется в женщину, над которой издевается муж. В конце концов он убивает ее мужа, чтобы освободить возлюбленную, а жители города вешают его за убийство.

Я рыдаю в три ручья. Сильнее, чем когда-либо плакала из-за чего бы то ни было, кроме смерти собственного отца. Всерьез задумываюсь, не понадобится ли мне ингалятор, а потом вспоминаю, что даже если я действительно захлебнусь собственными слезами, то не смогу покинуть коттедж, чтобы обратиться за помощью к пикси в лазарете.

Позже, когда Рид возвращается домой и забирается в постель рядом со мной, я твердо решаю преодолеть расстояние между нами. Я больше не хочу чувствовать себя одинокой в этом коттедже. Не хочу тратить последние мгновения, пока еще сохраняю сознание, на обиду к Риду, к самой себе и к судьбе, которая вселила в меня это проклятие. Когда он с несчастным видом сообщает, что так ничего и не нашел, я заставляю его замолчать, прижавшись губами к его рту.

Его губы мягкие, жадные, но тело напряжено.

— Ты уверена? Я думал, тебе нужно больше времени…

Я лишь лихорадочно киваю.

Его руки скользят по моей груди, губы касаются кожи под ухом. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить ту себя, которая хотела этого сильнее, чем хотела, чтобы билось ее собственное сердце. Он снимает штаны. Он возбужден и полон желания.

Рид стягивает с меня спортивные брюки, его пальцы медленно скользят по бедрам.

— Ты такая приятная на ощупь… — бормочет он скорее себе, чем мне.

Но когда он снова прижимается губами к моим и я вижу тусклый свет, отражающийся в его бурных голубых глазах…

— Они убили его в доках. Он спрятал меня в безопасном месте, чтобы меня не нашли. Но я все видела.

Даже спустя столько лет эти слова причиняют боль.

— Мне было десять.

Крики отца эхом раздаются в ушах. Я колочу кулаками по стальному контейнеру, но мне не хватает сил. Я не могу дышать.

Глаза Рида расширяются от осознания, лунный свет золотит его растрепанные волосы, а разрушенная выставочная экспозиция окружает нас, словно кокон.

Он что-то понял. Что-то ужасное. Но что?

— Я помню, как слышал об этом… Лет десять назад, — говорит он.

Но мысли в его голове уже несутся вперед. Что он понял?