Меня накрывают бессилие и усталость.

— Ладно.

— Прости, — говорит он, ставя передо мной тарелку пышной яичницы-болтуньи. — Давненько ничего не готовил.

— Нет, — отвечаю я, глядя на искреннее выражение его лица.

Ищу что-то, но ничего не нахожу.

— Выглядит замечательно.

Позже, когда мы забираемся в постель, я позволяю Риду накрыть мои губы своими. Наши груди прижимаются друг к другу, его сердце отчаянно бьется рядом с моим. Но когда его ладони скользят вверх по моим бокам, живот болезненно сжимается. Горло перехватывает.

— Я так устала, — шепчу я.

— Я тоже, — говорит Рид между поцелуями.

Он отрывается от моих губ, чтобы поцеловать меня в лоб и глубоко вдохнуть.

— Не думаю, что за все время нашей разлуки хоть раз нормально выспался.

И действительно, Рид крепко и спокойно засыпает, обнимая меня. Его дыхание тихое, простыни тяжелые и чистые. Я пытаюсь не открывать глаза, хотя за закрытыми веками всплывают неприятные воспоминания.

— Ты дура, — говорит мне Дрисколл, судорожно хватая ртом воздух. — Рид…

Его сотрясает кашель. Из груди хлещет кровь.

— Что Рид?

— Он… Он не…

Я ворочаюсь с боку на бок и все еще не сплю, когда на следующее утро солнечный свет кровавыми полосами проникает сквозь окна.

Глава 39

Глава 39

В следующие несколько дней мягкие весенние ветра растапливают остатки снега, кое-где еще покрывающего кампус. На деревьях распускаются магнолии, разворачивая за окном Рида лепестки, похожие на бумажки с предсказаниями. Холмы вокруг университета покрываются веснушками мелких полевых цветов — оранжевых, как крылья бабочек-монархов, и желтых, как пух утят.

По утрам, когда я просыпаюсь, Рида чаще всего уже нет. Он в совершенстве освоил искусство незаметно покидать кампус и возвращаться обратно, для чего обычно выходит среди ночи или на рассвете. Иногда приносит продукты. Готовит мне ужин, за которым мы негромко беседуем о всяких пустяках. Иногда возвращается с синяками. Но ни разу — с Каспийским кольцом.

Каждый вечер я смотрю на рисунок Одетты и изо всех сил пытаюсь пробудить в себе хоть какие-нибудь чувства, чтобы увидеть ее во сне. Но вместо видений приходят лишь плоды моего воображения: они с Диконом строят козни и смеются, путешествуя по его богатому событиями прошлому. Чингисхан и Джек-потрошитель, а Одетта говорит Дикону, какая потрясающая женщина рядом с ним. Ездила ли она на заднем сиденье его мотоцикла? Называл ли он и ее «милая»?

Надежда на исцеление, видение или хоть что-нибудь постепенно усыхает, превращаясь в нечто колючее и хрупкое. Лишь через три дня после возвращения Рида, когда я уже начинаю сходить с ума от заточения, Софии, Эллиоту и Питеру наконец удается обойти достаточно охотников Цитадели, чтобы навестить меня.

— Отлично, — говорит Питер, когда я вручаю ему подарок из архива.

Донмер знала только историю кольца, но не его нынешнее местонахождение спустя многие сотни лет. Так что нам явно требовался другой подход. Питер проходит мимо меня, сбрасывает обувь, растягивается на диване Рида и раскрывает книгу.

Эллиот заключает меня в медвежьи объятия, и я вдыхаю запах его спрея для тела и легкий аромат морской воды, исходящий от кожи.

— Как проходит сезон?

— У «Марксменов» четыре победы и ни одного поражения.

— Вот это да!

Когда он опускает меня на пол, я протягиваю ладонь для дружеского хлопка.

— Ставлю двадцатку, что в пятницу вы еще и «Бэт энд Блад» обыграете.

— Я не собираюсь ставить против собственной команды, — отвечает он, разваливаясь в кресле напротив Питера.

Когда я сажусь на диван рядом с Софией, он все-таки уступает и протягивает мне руку.

— Ладно, уговорила. По рукам.

Мы рассказываем друг другу, что произошло за последние дни. О возвращении Рида и обо всем новом, что он мне открыл. О шраме от когтей Финна, который я стараюсь не показывать Питеру. О силе моего последнего приступа сирабракса. О том, что Пенни осталась в «Лихорадочном сне». Эллиот говорит, что, по его мнению, они с Уордом уже переспали. Мы с Софией категорически с ним не согласны. Друзья рассказывают, что Мэтт теперь встречается с какой-то блондинкой Ингрид со второго курса. И что Лэндон до сих пор преподает «Боевую подготовку II», из-за чего Софии, мягко говоря, неловко.

— Скажем так, теперь я очень много бегаю кругами, — сообщает она, и я не могу сдержать гордой улыбки.

Приятно снова почувствовать хотя бы подобие нормальной жизни. Я вернулась в кампус Харкера, сижу с друзьями в коттедже Рида, в камине пылает огонь, и я почти могу притвориться, будто все не так плохо, как никогда прежде. Будто я не заперта здесь, словно в тюремной камере. Будто мне не хватает одного человека с улыбкой такой же кривой, как шрамы на его спине.

— У меня хорошие новости и плохие, — объявляет Питер.

— Не уверена, что физически выдержу еще хоть одну плохую новость.