Они знают, что должны взять меня живой, иначе сами получат эту силу вместе с безумием. Я вскидываю кинжалы, еще не решив, как буду сражаться с этими людьми — не чудовищами, людьми. Но мое тело словно уже знает, что делать. Не стоило сомневаться в собственных охотничьих инстинктах. Когда я перерезаю нежное ахиллово сухожилие одному и единственным ударом в висок вырубаю другого, рану на предплечье пронзает боль. Позади остаются двое обездвиженных, потерявших сознание, но живых мужчин.

— Черт.

Рана, оставленная Финном, все еще кровоточит. И теперь, когда адреналин начинает отступать, я понимаю, что она глубже, чем мне казалось. Алая кровь разбрызгивается по лесной земле. Но голова не кружится — я потеряла недостаточно крови, чтобы беспокоиться. Я натягиваю рукав свитера пониже и продолжаю двигаться.

Эти мужчины — охотники, которые отучились все четыре года в Харкере, а затем были отобраны для службы в Цитадели и охраны земель Старейшин. По всем правилам они должны были вытирать мной пол. Но теплая волна торжества подсказывает то, что мне следовало знать с самого начала. То, что раньше казалось мне постыдным, чем-то неправильным, а сегодня ощущается подарком, перевязанным кроваво-красным бантом.

Я лучше их всех. Я занимаюсь этим дольше — научилась драться за десять лет до того, как кто-либо из них впервые прикоснулся к серебряному клинку. И у меня был лучший учитель: мой отец, человек, которого Выводок годами не мог поймать.

И я эон.

Всего несколько минут назад мне удалось перехитрить двадцать бойцов Выводка. И пусть все эти мужчины, размахивающие передо мной оружием, не чудовища, я всю жизнь училась предугадывать зло. А сегодня мне помогает еще и сирабракс. Он знает, что мне нужно, и дает это. Шаг в сторону здесь, твердая стойка там, уклонение еще до того, как противник нанесет удар.

И не только благодаря мне я уже чувствую вкус нашей победы. Возможно, сегодня я лучший охотник в этом лесу, но Дикон — девиант, которого даже мне никогда не одолеть.

Все эти шутки о том, что я его убью… Шутки. Только ими они всегда и были. Сейчас, наблюдая за ним, я понимаю то, чего не заметила в «Синеплексе». Тогда я этого не искала. Или, наоборот, намеренно высматривала его слабости, ослепленная ненавистью. А раньше, в схватке с Финном, врагов было так много, что я думала лишь о том, как выбраться живой.

Но сегодня, с руками, мокрыми от крови охотников, я смотрю, как Дикон движется стремительно, словно гадюка. Его белые волосы развеваются в непроглядной ночи, пока он налетает на охотников, зажав по одному в каждом искривленном алебастровом когте. Прижимает их к деревьям, швыряет, словно сдувшиеся мячи, а затем ухмыляется, обнажая идеальные зубы, испачканные кровью. Он действительно создан для войны.

Когда новые охотники бросаются ко мне, я скольжу и изворачиваюсь, уходя от их рук. Дикон сбивает их с ног, словно мишени в ярмарочном тире. Я поднимаю кинжалы, а он наносит решающий удар. Он замахивается — я пригибаюсь. Он приседает — я прыгаю. Балет свирепости. Грация и грубая сила. Осторожность и жестокость. Мы действуем слаженно, как заводской конвейер. Я ненадолго ощутила это, когда мы остановили вампира. Когда мчались по городу. К собственному ошеломленному удивлению, я понимаю, что мы… отлично работаем вместе.

Когда все противники повержены, мы продолжаем бежать. Нет времени выяснять, кто остался в сознании. Что они расскажут Старейшинам. Кто прибежит на помощь.

Архив — наш лучший шанс. Если сумеем пробраться туда незамеченными, это будет последнее место, где нас станут искать, даже узнав, что мы на территории кампуса. Поэтому мы бежим по мокрой траве Старого кампуса, погруженного в глубокую ночь. Поднимаемся по бесконечным ступеням башни Мортимера, прячемся за каменными стенами, когда из-за угла неспешно выходят охотники Цитадели, совершающие обход. Проносимся мимо библиотеки и наконец добираемся до запертых двустворчатых дверей архива.

Дикон собирается выбить их, но я кладу ладонь ему на грудь, останавливая. Морщась от боли в руке, достаю телефон из кармана куртки. Пропуск Фионы с начала года хранится у меня в чехле. Я провожу им по считывателю, и мы с Диконом проскальзываем внутрь, закрыв за собой дверь.

От поднявшейся при нашем появлении пыли у меня щекочет в носу. Дикон зажигает свечи в железном канделябре, и тесную комнату заливают мягкие медовые островки света. Переполненные картотечные шкафы, деревянные полки, прогибающиеся под тяжестью бесчисленных книг в кожаных переплетах. Стопки и стопки пожелтевшей бумаги, древней, словно аммониты. Я все еще тяжело дышу, глядя на телефон — нужно позвонить Фионе, понять, что делать дальше, — когда теплая ладонь Дикона обхватывает мое плечо.

— Дай посмотрю.

Его голос мягкий. Нежный.

Я послушно протягиваю руку, словно послушница перед священником. Он закатывает рукав моего свитера, и я даже не вздрагиваю, когда ткань проходит по ране. Я не неженка, и почему-то мне очень нужно, чтобы Дикон это знал.