Внезапно бесконечная вереница милочек, входящих и выходящих из «Лихорадочного сна», приобретает душераздирающий оттенок. Он такой же, как все остальные, страдает от того, что родитель его отверг. Пытается заполнить пустоту, которую невозможно заполнить. Я позволяю себе откинуться на стену чулана, пока новые сведения оседают в уголках сознания. Пыль, которую можно будет рассмотреть позже.

— Меня воспитывала женщина, которая… — Дикон прижимает широкую ладонь к бедру. — Которая меня просто ненавидела. И не без причины.

Он по-прежнему подается ко мне, словно инстинктивно хочет оказаться ближе, но стул ему мешает.

— У меня не оставалось выбора, кроме как заслужить расположение отца. Я был его единственным сыном. По крайней мере, какое-то время.

— Пока не появился Рид. А он…?

— Нет, Рид не был бастардом.

— И все же отец обращался с ним жестче, чем с тобой?

— Отец считал, что судьба раздала ему паршивые карты. Незаконнорожденный сын оказался сильным и могущественным, а законный наследник считал безнравственным даже убийство адской гончей. В конце концов победила сила. Для большинства людей так и бывает.

Значит, Рид был слишком чувствительным для жестоких порядков своего отца, а Дикон стал любимым сыном, как Рид когда-то мне и рассказывал. Только, похоже, против собственной воли, терзаемый виной за то, что встал на сторону человека, отнявшего у него мать.

— Ты так и не простил ему того, что он сделал с твоей мамой.

— До сих пор не простил, хотя этот ублюдок мертв уже двести лет. Я убивал худших из худших и воевал с ними, Вивьен. Но даже сейчас его зло остается для меня чем-то, что я не в силах описать словами. И при этом он яростно меня любил. Я был его любимым боевым конем.

Не могу представить, каково это — быть любимой, быть драгоценной для такого человека.

Мы с Диконом превратили этот чулан в странную исповедальню. Нас освещают лишь редкие проблески серебристого света из окна в соседней комнате архива, и рядом с ним я чувствую себя свободнее, чем когда-либо прежде. Борюсь с необъяснимым желанием закрыть дверь и погрузить нас в полную темноту. Посмотреть, какие признания прозвучат тогда.

— Это он оставил тебе те шрамы?

Дикон отвечает мгновенно:

— Нет.

И я сама не знаю, что заставляет меня в непроглядной темноте архива, где лишь луна за тяжелыми клочьями тумана может стать свидетельницей всей нелепости происходящего, тихо, почти шепотом спросить:

— Можно мне на них посмотреть?

Я так и не перестала думать об отметинах на его спине. С той самой ночи с русалками. О том, как они светились… Словно что-то внутри него переполнялось болью не меньше, чем силой.

Челюсть Дикона каменеет. Я замираю настолько неподвижно, что, клянусь, сердце перестает биться.

Но он лишь встает со стула и стягивает футболку через голову. Затем опускается на колени. Дыхание застревает у меня в груди, когда он ползет ко мне, словно смертоносное порождение ночи. Его тяжелый, жестокий взгляд прикован к моему, пока он не оказывается внутри чулана. Он движется с такой грацией, с такой едва сдерживаемой мощью, что я не могу отвести глаз. Наконец он садится передо мной, повернувшись обнаженной спиной.

На шее висит серебряная цепочка, простая и неприметная. Татуировки по обе стороны горла трудно различить в темноте, но я точно знаю, где они находятся. Прямо под ушами, каждая размером примерно с половину моего кулака.

А его спина…

Длинная, с тугими жгутами мышц, воплощение чистой, несокрушимой силы. И он даже не демон. Слово «мерзость» оказалось подходящим — он не похож ни на одно существо, когда-либо существовавшее на свете. И ни на одно из тех, что когда-нибудь еще появятся.

Шрамы словно смотрят на меня в ответ. Длинные, чудовищные поперечные полосы. Будто кто-то взял садовый совок и скреб им по его коже, пока он не закричал от боли. От этой мысли у меня перехватывает горло.

— Как такое вообще могло случиться?

— Меня вспороли и закрепили края раны серебряными гвоздями, — тихо говорит он. — Демон не умирает от потери крови. Тело пытается исцелиться, но не может. Иногда неделями. Иногда месяцами.

— Дикон…

Но он уже разворачивается и садится, прислонившись к внутренней стенке чулана, перпендикулярно мне. Вытягивает ноги перед моими.

— Прибереги слезы. Это далеко не худшая пытка из тех, что мне довелось пережить. Просто самая неизгладимая.

Понимание обрушивается на меня, словно погребальный колокол.

Приобретенная невосприимчивость к серебру.

Кошмары.

Татуировки.

— Ты… — выдыхаю я. — Ты был в аду.

Глава 35

Глава 35

— Свирепая и умная, — тихо произносит Дикон. — Неудивительно, что мой брат потерял от тебя голову.