В нескольких футах над нами пожилая женщина развешивает влажные простыни на бельевой веревке, натянутой между ее квартирой и соседской. Она бережно расправляет белье: некоторые вещи отделаны кружевом, другие маленькие и поношенные, возможно, принадлежат внуку. Пар от отопительной системы здания клубится в ночном воздухе, словно дым из театральной машины.

— Жаль, что у меня нет фотоаппарата.

— Ты прямо вуайеристка какая-то, — замечает Дикон.

Но затем добавляет:

— Хочешь мой телефон?

Я бы отчиталa его за одну только мысль, что камера телефона не может сравниться с моей тридцатипятимиллиметровой — или даже с полуформатной, — особенно в такое время суток, но предложение слишком меня трогает.

— Нет, спасибо.

Только теперь я замечаю уличные указатели. Мы прошли мимо «Лихорадочного сна». Мимо Фенов. Мимо моей квартиры. Мы почти у Разлома.

— Надо повернуть обратно, — говорит Дикон, словно прочитав мои мысли.

— Посмотри на это, — говорю я, заворачивая за угол и подходя к ограждению на краю Разлома. — Здесь никогда не бывает так пусто.

— Удивительно, что никто еще не додумался на этом заработать, — протягивает Дикон. — Экскурсии в половине третьего ночи. Полцены, никаких толп.

— Ты можешь хоть секунду побыть серьезным?

Я глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух и позволяю взгляду охватить огромное пространство между Северной и Южной Астерой. Мили и мили изломанных, зазубренных скал. Величественные обрывы, крутая долина внизу, беспощадная чернота на самом дне, простирающаяся до самого горизонта. И одинокий мост Эребос — единственный путь на другую сторону. Опорные балки и толстые тросы, чудо современной архитектуры, удерживающее жителей Астеры над преисподней.

— Ты когда-нибудь это фотографировала? — спрашивает Дикон.

Я качаю головой.

Он кивает, словно понимает.

— Да. Не самая привлекательная твоя сторона, верно?

От его слов сердце гулко ударяется о ребра. Не только потому, насколько хорошо он меня знает — что я предпочитаю фотографировать людей, ту часть мира, с которой всегда хочу чувствовать более тесную связь, а не что-либо, напоминающее о моей первобытной сущности охотницы, — но и потому, как разочарованно он звучит.

Мы разворачиваемся и в уютном молчании бредем обратно к «Лихорадочному сну». Изредка мимо проносится такси или, пошатываясь, проходит пьяный гуляка. Теперь, когда туман кровожадности рассеялся и я могу вспомнить, почему проснулась в таком состоянии, мне хочется кое в чем признаться.

— Мне начали сниться демоны, — говорю я. — Финн и Рид…

И ты.

— Но Одетта ни разу не появлялась. Может, расскажешь мне о ней побольше?

Например, кем она тебе приходится?

— Со временем получится, — отвечает Дикон с терпением человека, который ждет возможности освободить ее уже много-много лет.

— Не знаю, сколько времени у меня осталось.

После сегодняшней ночи трудно представить, что от моего рассудка осталось много. Леденящая мысль: возможно, я пробуду собой всего несколько недель.

— И Рид…

Я так и не рассказала ему, что Рид бродит по городским улицам в поисках чего-то. Да и не думала, что Дикону будет интересно. Ведь он все это время именно об этом и говорил.

— Ты был прав. Он…

Дикон резко останавливается. За его величественной и одновременно суровой красотой проступает нечто новое. Теплое, глубокое и искрящееся. Что-то, чему я не могу подобрать названия, и мне интересно, способен ли он сам его назвать. Что бы это ни было, я ощущаю это каждой клеточкой тела. Его широкая ладонь тянется ко мне, но затем по какой-то причине отступает.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Вив.

Если бы мне понадобилась неделя, месяц или целая жизнь, чтобы осмыслить сказанное им, и понять, почему он это сказал, но у меня нет даже секунды.

Мы оба резко поворачиваем головы на звук множества шагов — тяжелый, ужасный топот, который сопровождается вспышками образов темных, маслянистых волос и улыбки, перепачканной кровью.

В ночи раздается щелканье острых, как бритва, зубов.

Не в моей голове.

Здесь. Перед «Лихорадочным сном».

Где стоит Финн со своим Выводком.

Глава 32

Глава 32

Кинжалы уже у меня в руках, но я понимаю, что вдвоем нам не победить. Даже с нечеловеческой силой Дикона. Финн — сын Верховного Тана, и с ним двадцать человек. Я все еще оправляюсь от ожогов, оставленных нагом, а врагов слишком много.

— Как мило, кузен. — Финн хищно ухмыляется. — Вывел свою шлюху прогуляться при луне?

Сердце грохочет в ушах.

— Как ты нас нашел?

Финн задумчиво постукивает искривленными когтями друг о друга, а я представляю маленького Питера, которому всего восемь лет. Как он смотрит, как эта мерзкая тварь высасывает душу его матери.

— Какая разница? Теперь я здесь.

Но ко мне возвращаются образы из сна, после которого я проснулась, обезумев от жажды крови. Финн. Его больные шахматные игры. И Никко…

— Что ты сделал с Никко? — цежу я.

— Он сказал, что вы его пощадили. Никогда не думал, что доживу до того дня, когда великий Белый Олень размякнет от старости.