До трех он не досчитывает. Одной рукой он рывком сдирает с меня брюки, и я снова кричу, потому что вместе с тканью отрывается часть кожи.

— Все, — выдыхает он. — Все закончилось.

К моему полнейшему изумлению, Дикон кладет ладонь мне на затылок и прижимает к груди, пока я пытаюсь отдышаться. Медленными, успокаивающими движениями убирает волосы с моего лица, заправляет мокрые пряди за уши. Наконец я могу немного опереться на ноги. Когда я слегка отклоняюсь назад, он спускает бретельки бюстгальтера с моих плеч и расстегивает застежку на спине, позволяя ему упасть на пол душевой кабины. Измученная и обессиленная, я снова приваливаюсь к его груди и остаюсь так, пытаясь дышать.

Холодная вода льется на нас, пока он держит меня в моей крошечной, убогой, тесной душевой кабине. Его пальцы нежно скользят по моей спине. Успокаивают, обходя шрам вдоль позвоночника. Мы вместе восстанавливаем дыхание, а я сосредоточена лишь на боли, которая продолжает накатывать на кожу и отступать. Я закрываю глаза и пытаюсь переждать бурю.

Когда чувствую, что снова могу стоять самостоятельно, осторожно отстраняюсь от груди Дикона и прикрываю грудь рукой, пострадавшей от ожогов меньше другой. На мне остались белые хлопковые трусики, на которые, к счастью, не попал яд, но от воды они наверняка стали совершенно прозрачными.

Однако взгляд Дикона ни на сантиметр не опускается ниже.

Он прикован исключительно к моему лицу, скользит вдоль носа, задерживается на каплях воды, повисших на ресницах, на влажных губах. И наконец, спустя, кажется, целую вечность в этом бесконечно маленьком, мокром и тихом пространстве, я шепчу:

— Почему голая здесь только я?

— Ты предлагаешь мне раздеться? — Его голос хрипит, словно гравий.

— Я спрашиваю, почему ты до сих пор здесь.

Если он не спешит снимать брюки от невыносимой боли, значит, особой необходимости оставаться под душем у него нет. Судя по всему, когда он поднял меня, яд попал только на его торс и руки. Теперь я вижу пятна обнаженной, обожженной плоти, разбросанные по телу среди узора татуировок. Они уже заживают гораздо быстрее, чем заживут мои ожоги.

Он коротко кивает, словно признавая мою правоту, и выходит из душа. С промокших джинс и ботинок на пол стекает вода.

Когда Дикон покидает ванную, я осматриваю кожу. Грудь, шея и руки покрыты волдырями. Ноги выглядят еще хуже, вероятно, потому, что я медлила, когда он пытался снять с меня брюки. Я понимаю, что, не действуй Дикон так быстро, я, скорее всего, уже была бы мертва.

Эта мысль мгновенно приводит меня в чувство. Морщась, я снимаю трусики, поворачиваю кран, делая воду чуть теплее, чтобы не чувствовать себя сосулькой, и, несмотря на боль, тщательно отмываю каждый сантиметр кожи, наблюдая, как желтый яд закручивается в сливе.

Я дважды мою голову, пока не начинаю чувствовать только запах ванили и розы. Затем заворачиваюсь в полотенце и проскальзываю в свою комнату, чтобы переодеться в самый закрытый спортивный костюм из всех, что у меня есть. Может, еще лыжную маску надеть. И парку, если найдется.

Но на моей кровати лежит Дикон. Все еще без рубашки, с закрытыми глазами.

Его брюки и ботинки насквозь промочили постель. Он включил тонкие гирлянды, висящие над кроватью, и открыл окно, впуская прохладный ночной воздух. У меня уже начинают стучать зубы, но для обожженной кожи эта прохлада божественна.

— Не возражаешь? — тихо спрашиваю я. — Мне нужно одеться.

Он не открывает глаз.

— Представляешь, как трудно удержаться и не сказать, что я уже все видел?

Я раздраженно сдуваю с лица мокрую прядь.

— И все же ты практически это сказал.

— Я не собираюсь подглядывать, пока ты переодеваешься, — бормочет он. — Честное скаутское.

И, пожалуй, самое безумное за весь сегодняшний день заключается в том, что… я ему верю. Я роняю полотенце на пол, не сводя глаз с его неподвижного лица, и стою совершенно голая. Сердце бешено колотится, пока я жду, что он распахнет глаза и отпустит какую-нибудь пошлую шуточку. Но ничего не происходит.

Я быстро переодеваюсь, как и собиралась, в черный свитшот с круглым вырезом и спортивные штаны Харкера, затем заправляю мокрые волосы за ворот, чтобы прохлада касалась обожженной спины. Болезненно ноет все тело, но я стараюсь радоваться хотя бы тому, что осталась цела.

Я уже собираюсь сказать ему, что оделась, когда замечаю, что Дикон не пошевелил ни единым мускулом. Более того, он выглядит настолько умиротворенным, что я начинаю подозревать, не уснул ли он. Словно лев в зоопарке, свернувшийся клубком после долгого дня. Усталость и всеобщая потребность в отдыхе лишили его когтей. Он такой огромный, что ноги свисают с края моей кровати.

— Дикон? — шепчу я. — Ты спишь?

— Я не сплю, — отвечает он, не открывая глаз. — Помнишь?

— Хочешь рубашку?