Он стоит передо мной на коленях, и его лицо выражает смертельную сосредоточенность. Глава хирургического отделения, готовящийся оперировать президента. Генерал Дикон, предводитель войска. Я бы съежилась от страха, если бы могла пошевелиться.

Все еще раненый Уорд обнимает Пенни за плечи, пытаясь вывести ее из квартиры. Вместо этого она утыкается ему в грудь и обхватывает руками за талию. Мой затуманенный, наполовину отключившийся мозг способен думать лишь об одном: боже, насколько же он больше нее. Буквально волк и Красная Шапочка. Это зрелище должно бы меня встревожить — захоти он, мог бы ее раздавить, — но где-то в ускользающем сознании я ощущаю лишь слабый приступ веселья при виде выражения лица Уорда, возвышающегося над ее кудрявой белокурой макушкой. Он выглядит так, словно только что прибыл на эту планету и не знает, считать ли соприкосновение грудью с грудью объявлением войны или предложением мира.

Обними ее в ответ, балбес, — хочется мне сказать.

Уорду удается увести Пенни от зрелища, открывшегося перед ней: меня, распростертой на кухонном полу и, кажется, умирающей. Хотя я не понимаю почему. Ведь это я убила тварь, а не наоборот. Почему она взорвалась?

До меня доходит, что, раз Дикон и Уорд добрались так быстро, им пришлось бежать сюда от «Саймон и сын». Дикон бросил свой драгоценный мотоцикл. Уорд бежал с пробитой ногой. Мне плевать, сделал он это ради Пенни, меня или Дикона. Уж точно не ради развлечения.

— Наги взрываются после смерти, — говорит Дикон, с болезненной гримасой подсовывая руки под мое тело и поднимая меня с пола. — Что-то вроде биологической мины-ловушки. Яд, который они выделяют, содержит парализующий токсин. Его нужно смыть за считаные минуты, иначе повреждения станут необратимыми.

На его обычно уверенном лице появляется тень беспокойства.

— Ты еще со мной?

Но я не могу говорить. Движение вырвало меня из какого-то окаменевшего пограничного состояния, и теперь боль вернулась. Я открываю рот, но из него вырывается лишь мучительный вздох.

— Вот так, умница, — кряхтит Дикон, продолжая морщиться, чего я совершенно не понимаю.

Я знаю, насколько он силен. Сама видела, как он тренировался с каменным обеденным столом.

Но вопрос растворяется, когда он торопливо несет меня в ванную. От каждого движения кажется, будто каждый сантиметр моего тела облили маслом и подожгли. Я жарюсь. Горю заживо.

Я не могу пошевелиться и не вижу ничего, кроме сосредоточенного лица Дикона надо мной. Его стиснутых челюстей, брызг похожего на гной желтого яда на шее и белой рубашке. Того, как яд разъедает хлопок, прожигает кожу…

Яд.

Я вся им покрыта. Вот почему он морщится. Из-за того, что несет меня.

Я пытаюсь сказать: Опусти меня, — но изо рта вырывается очередной стон, а с губ летят слюни.

Дикон протискивается в ванную, и моя нога ударяется об угол. От этого толчка новая волна огня прокатывается по пальцам, лодыжке и поднимается к бедру. Я вскрикиваю, словно раненое животное.

Дикон опускает меня в душевую кабину, затем с приглушенным стоном боли срывает с себя рубашку и приседает передо мной.

— Сейчас ты будешь вести себя как взрослая, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — И я тоже, как бы мучительно мне это ни далось.

Он собирается меня мыть? Да я лучше умру. Пусть яд разъест мою плоть. Пусть от меня останется гниющий труп, который найдут следующие головорезы Финна. Я пытаюсь сообщить Дикону именно это, но сейчас способна издавать лишь жалкие, мучительные стоны.

Дикон игнорирует мои слабые протесты и закрывает стеклянную дверцу душевой кабины. Мгновение спустя на нас обоих обрушивается вода, холодная и режущая. Я даже не понимаю, становится от нее больнее или легче.

Дикон опускается передо мной на колени и просовывает огромные ладони под мою испорченную рубашку. Это свободная черная рубашка на пуговицах — точнее, была ею, пока я не укоротила ее, чтобы сделать жгут для Уорда. Дикон не тратит время на расстегивание ни одной пуговицы. Одним легким движением стягивает рубашку через голову, поднимая вместе с ней мои руки. От трения ткани о кожу меня пронзают судороги боли, сравнимые разве что с тем днем, когда в меня внедрили сирабракс.

Я кричу, пока из глаз не начинают течь слезы, но, что никого не удивит, Дикон остается непреклонен.

Он подхватывает меня под мышки и безуспешно пытается поставить на ноги. Не сдаваясь, Дикон прижимает весь мой вес к своей обнаженной груди и расстегивает пуговицу на льняных брюках. Ледяная вода стекает по его телу, льется мне на лоб и щеки.

Брюки не спадают, как полагается мокрым расстегнутым штанам. Они прилипли к коже там, где яд успел прижечь ткань. Дикон пытается стянуть одну штанину, продолжая удерживать меня, но боль слишком сильна. Я снова кричу, впиваясь ногтями в его спину и руку, за которые цепляюсь из последних сил.

Под моими ладонями его мышцы напрягаются.

— Все хорошо, — выдавливает он.

За шумом воды я почти не слышу его.

— Самое страшное позади. Готова?

Я мотаю головой, словно ребенок перед уколом. Нет, нет…

— Все хорошо, — повторяет он. — Раз, два…