«Бог» Конингсби ощетинивается: не этого он ожидал. – Что ж, это не слишком конструктивно, не находите? – огрызается он, но заметно, что он явно сбит с толку.

– Пожалуйста… будьте благоразумны… – скулит Джулия, в ужасном осознании того, что шлифованным полам Кэнтли-Лодж так и не суждено будет познать топот крошечных ножек леди Пенелопы Персефоны. – это же наша кровь…

Годфри укоризненно смотрит на неё, будто она раскрыла все карты. А именно это она, собственно, и сделала. Я вклиниваюсь, глядя на них с тем же самым непомерным высокомерием, с которым «Бог» встретил меня. И сейчас это выражение сползает с его лица.

– Хорошо, и на чём тогда сойдёмся? – фыркает он. – Свадьба же не за горами, в конце-то концов…

– На том же, на чём и до этого: ни на чём, – отвечаю я. Вспоминается величественная речь Джона «Красного Клайдсайда» Маклина 86 со скамьи подсудимых, откуда он и отправил всех этих гандонов под суд: «Я стою здесь не как обвиняемый, а как обвинитель». – Я готов играть в дружную семью, ради Аманды. Но насчёт свадьбы – не загадывайте. Вы очень ясно дали понять, что вы обо всём этом думаете, и знаете что? Возможно, вы правы.

– Но это было до того, как… – он резко обрывает себя.

Я презрительно вскидываю брови, уловив слабину. – Скажем так: планы на свадьбу заморожены. Если мы всё же решимся – обязательно проинформируем.

Я наблюдаю, как по их лицам, обращённым друг к другу, расползается немая боль. Они-то ждали типичного ханыгу-золотоискателя – тупого, примитивного мудака с непомерными запросами. А столкнулись с чем-то совершенно иным.

– От вас мне вообще ничего не нужно, – поясняю я. – Что касается моей жены и моего ребенка – только ей решать, какие отношения у неё с вами будут, но можете не сомневаться, я ей своё мнение выскажу.

Как же прекрасно наблюдать этого уёбка в глухой обороне! Высокомерие сходит на нет, слой за слоем. – Да бросьте! Это же невозм–

Я поднимаю руку, прерывая его, качаю головой. – Думать надо было, прежде чем говорить Прежде, повторяю.

– Но это был чёртов шок, – его голос срывается на противный фальцет, – это же наша дочь, ради всего святого…

– Поговорите с кем-то, кто склонен прощать или забывать. Вы допустили грубейшую ошибку, – тычу в него пальцем, подражая Клафу 87, выделяя каждый слог, – ре-шив, что я из таких. – и, развернувшись на каблуках, выхожу.

Я слышу, как он начинает говорить, а Джулия шикает на него. Затем она выбегает на улицу и окликает меня, когда я спускаюсь по ступеням крыльца на розовую гравийную подъездную аллею. – Саймон…

Впервые кто-то из них обратился ко мне по имени. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней лицом. – Оу, надо же, у меня есть имя.

– Пожалуйста, будьте благоразумны… это было большим потрясением для всех нас.

Я упиваюсь этим моментом, как же это ахуенно! – Вы говорите о благоразумности? Мне? Спросите себя: ваше поведение по отношению ко мне или к вашей собственной дочери – было ли оно благоразумным?

– Но это наш первый внук или внучка… Год станет дедушкой, он всегда этого хотел, а ваше поведение может весьма затруднить его отношения с собственным внуком!

– Затруднит, можете не сомневаться, – я улыбаюсь, разворачиваюсь и ухожу.

– Саймон, пожалуйста…

Я ненадолго оборачиваюсь. Джулия выглядит разбитой настолько, что, кажется, я мог бы оттащить её навверх по этой величественной лестнице в спальню и отъебать до бесчувствия, встретив лишь символическое сопротивление. А «Бог» стоически наблюдал бы за этим, непроизвольно поглаживая набухающую залупу через свои нелепые фланелевые брюки. – Мне больше нечего сказать, – и я продолжаю путь по гравийной дорожке.

Эти мрази будут молить меня о прощении.

Снобы. Они ведь почти с пелёнок вдалбливают своим дочерям: не вздумай залететь от нищеброда. И это действительно лучший совет, что они могут дать своим отпрыскам. Добром это не кончится. Для меня же это – ахуительный успех. Теперь я контролирую уровень их неопределённости. В этом салоне появился новый босс!

Пересекаю петляющую реку, двигаю на станцию Ричмонд –путь неблизкий, ещё и в такую-то жару, но Сайон-Лейн, на мой взгляд, слишком вульгарна и убога– и покупаю в газетном киоске «Times». К тому моменту, как я добираюсь до Аманды в Хайгейт, я прочитал в ней всё хоть мало-мальски стоящее, а содержание там, откровенно говоря, скудное. Слегка оживляюсь, когда замечаю того, в ком безошибочно узнаю футболиста Чарли Николаса: он беззаботно вышагивает по улице, под руку с шикарной тёлочкой. Он перешёл из «Арсенала» в «Абердин», но, как не крути, только клоуны вроде Рентона готовы переехать в Гранитный Город, и он, судя по всему, понял, что эта дыра не сравнится с Северным Лондоном по перспективам ебли. Приятно встретить еще одного шотландца, тусующегося в шикарном Хайгейте!

Я забыл ключи, Аманда впускает меня через домофон. Ее молчание и неловкое выражение лица говорит обо всем, пока я поднимаюсь по лестнице, улыбаясь ей в ответ.