– Не надо, сам найду, без проблем, – усаживаю её за стол, – они и так тебе уже нервы потрепали. По-моему, тебе уже хватило их закидонов. Я поеду туда исключительно с миссией обаяния.

– Ты же его видел, его так просто не пронять. Он – твоя полная противоположность. Иногда он кажется просто… бессердечным.

– Просто ты судишь о нем с точки зрения дочери. Он теперь будет большим Дедой-Медведем. Это все изменит!

– Ты в каждом что-то хорошее найдёшь, – Аманда тепло улыбается. И хоть я искренне тронут её верой в меня, её наивность вызывает беспокойство. – Но я боюсь, что он тебя на завтрак сожрёт!

– Эй! Я уже большой мальчик.

Она встает, расстёгивает мою ширинку и запускает руку внутрь. По её мордашке расползается мефистофельский оскал. – Как же мне повезло в тот день, когда я встретила тебя! Ты знаешь это?

– Это мне повезло, – улыбаюсь я, и мы, взявшись за руки, направляемся в спальню.

Полчаса спустя я плетусь по улице, вдоволь наебавшийся.

Добираюсь до станции Госпел Оук, в голове всё ещё блаженный туман. Я прыгаю на чух-чух до Ричмонда и направляюсь в Кэнтли-Лодж. Стиснутый потной толпой плебеев в этой летней духоте, на протяжении всего пути я размышляю о будущем. Аманда (очень надеюсь) носит под сердцем мою дочь. Сын, с началом пубертата, стал бы сущим наказанием: мне будет уготована роль моего старика в изнурительной вой не на истощение, где старость гарантированно -если в пацане будет хоть что-то от меня-приблизит мою капитуляцию. Нет, это девочка, сто процентов. Я перебираю вызывающе пафосные имена: Элоиза, Эсмеральда, Пенелопа, Тамара…

Пенелопа. Пенелопа Персефона Уильямсон-Конингсби.

Щепотка томной средиземноморской богини, классической английской розы и ясноглазой каледонской принцессы судьбы… ёбаный стыд, я думаю о собственной нерождённой дочери, и у меня привстаёт…

Когда я пересекаю парк –наглядный памятник тому, что девяносто процентов британцев здесь де-факто люди второго сорта– и прохожу сквозь эти увитые плющом стены, в моём шаге появляется лёгкость. На этот раз малышу Уильямсону не нужен провожатый и красться через чёрный ход тоже не придётся. Я готов рвать и метать. Вообще, попасть сюда можно только через дверь в каменной стене, со стороны парка. Дом стоит на Темзе, прямо у набережной, а даже лодки нет нихуя…

Я толкаю тяжёлую дверь и смотрю вдоль длинной гравийной подъездной аллеи – Кэнтли-Лодж предстаёт во всём своём великолепии. Впереди, на пороге дома, медово-русая фигура матери Аманды; синие джинсы и красная футболка обтягивают пышные формы, руки буквально мокнут от волнения. Я марширую к ней, дорожка хрустит под ногами, как хлопья в молоке. Встречает меня с натянутой улыбкой. – Я Джулия Конингсби, – начинает она с осторожной дипломатичностью. Стоит признать: женщина она красивая. – Боюсь, в прошлый раз мы не представились должным образом. Всё это было для нас большим шоком.

Не красная дорожка, конечно, но сойдёт.

– Очень приятно, Джулия, – улыбаюсь я, пока мы заходим в прихожую, но в ответ получаю ледяное безразличие, знаменуемое плотно сжатыми, слегка угрюмыми губами и острым, пронизывающим взглядом. Ничего страшного, она оттает, я уверен. Так обычно и бывает.

– Год 85 у себя, – она указывает в сторону большой гостиной.

Бог? Ты, блять, угараешь?

Приходится взять себя в руки, когда меня снова прошибает ошеломляющая роскошь. Эта ёбаная двухсторонняя лестница посреди мраморного холла… Я борюсь с рефлекторным позывом прикинуть стоимость всей этой живописи и предметов интерьера. Вместо этого я фокусируюсь на Конингсби.

– Я Годфри Конингсби, – властно рычит очкастый хуй с проседью, опуская «Telegraph» на журнальный столик, и поднимается с обитого честерфилдовского кресла. На нём кардиган небесно-голубого цвета на крупных пуговицах, бежевые фланелевые брюки и уёбские коричневые лоферы. Обувь без шнурков – это хорошо: она символизирует слабость.

На мгновение задумываюсь, не протянуть ли ему руку, но не буду предоставлять этому уёбку возможность для отказа. Он ведь откажет, я прям чувствую.

– Что ж, перейдём к делу, – рявкает Конингсби, снимая очки и агрессивно выпячивая подбородок. – Вы станете членом нашей семьи. У вас с моей дочерью будет ребёнок, – говорит он, и я различаю лёгкое смягчение голоса на слове «ребёнок». Фатальный просчёт. – Это не то, чего мы для неё хотели–

– Что вы уже предельно ясно дали понять, – резко перебиваю я, наслаждаясь проблеском неуверенности в его глазах. Этот уёбок привык всё контролировать. Что ж, я уже вычёркиваю его фамилию из полного имени леди Пенелопы Персефоны…

– Но мы должны двигаться дальше, и мы готовы принять, что нам нужно иметь какие-то отношения…

– Очень великодушно с вашей стороны, – передразниваю я его резкий тон, – вы говорили со мной откровенно, так что позвольте и мне ответить взаимностью, чтобы предельно ясно всё обозначить, – мамочку тоже подключаем, – у меня совершенно нет желания иметь хоть какие-то отношения ни с одним из вас. Это понятно?