РАЗДЕЛИТЬ.

Я отказываюсь.

СЛОМАТЬ.

Я не сгибаюсь.

РАЗДЕЛИТЬ.

Я не ломаюсь.

РАЗБИТЬ.

Мой щит звенит, как гонг, когда гладиус автоматона обрушивается с большей силой, чем когда-либо прежде. Сердце пропускает удар, когда запасы эссенции резко падают, пока я сжигаю их, чтобы противостоять его воле. Сила его атак нарастает с каждой секундой. У меня не хватает времени, чтобы восполнить силы, прежде чем⁠—

РАЗРУШЬСЯ.

Мой скутум взрывается под натиском Символа реликвии. Меня выбрасывает из покоя Железа, едва резерв опустошается за один-единственный удар. Сила, обрушившаяся на меня, превосходит мою на порядок.

Мир кружится. Я обретаю контроль над телом только после того, как оно приходит в себя. Я лежу на спине, глядя на утреннее солнце. Следы от ударов на спине снова жгут, боль разгорается, словно дремлющий огонь, после того как я утратил контроль над Символом Железа.

Нельзя оставаться в таком состоянии. Я судорожно вдыхаю воздух и тянусь к любому источнику Железа — к лорике, которая меня окружает, к гладиусу, который каким-то образом все еще зажат в моей руке. Боль утихает, едва эссенция вливается в меня так же легко, как воздух в легкие.

Я приподнимаюсь и сажусь, поражаясь тому, насколько гибким является доспех. Благодаря своему Символу я могу сгибать его вместе с собой, что позволяет без труда подняться на ноги. Когда я поднимаюсь, на тренировочной площадке царит мертвая тишина. Магистры справа смотрят на меня, как на какое-то чудовище. Палатинка, приказавшая выпороть меня, бледна как полотно.

Я стараюсь, чтобы моя улыбка не выглядела злорадной.

Мой взгляд останавливается на центурионе, чья рука лежит на спине реликвии. Он поворачивается и без страха встречает мой взгляд. «У тебя будет семь ударов», — объявляет он ровным тоном. Ни один рекрут из тех, за кем мы наблюдали, не выдерживал больше четырех.

Я киваю, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым. Во мне все еще не хватает эссенции. Как будто я задыхаюсь — нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Мысленно я проклинаю себя за излишнюю самонадеянность. Я угодил в ту же самую ловушку, от которой предостерегал своих друзей. Это заняло больше времени, но теперь я заплачу ту же цену, если только не смогу это исправить.

«Начинай», — приказывает центурион, отступая от реликвии в последний момент.

Я шагаю вперед и наношу колющий удар своим гладиусом. Острие клинка прочерчивает царапину по поверхности щита автоматона, оставляя за собой след. Стоит нашему оружию соприкоснуться, как восприятие его щита затапливает мой разум, и я чувствую, как его воля отталкивает мою назад, словно стена.

Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся, — словно монотонно поет она.

Мои собственные команды слабы, подпитаны мизерным количеством эссенции, и просто отскакивают от его защиты. Мой меч соскальзывает с кромки, и связь обрывается. Щит реликвии мерцает, мгновенно затягивая крошечную царапину.

«Один», — произносит центурион с разочарованным выражением лица. Я делаю глубокий вдох и втягиваю в себя больше эссенции. Мое напряжение исчезает, едва я уподобляюсь Железу, обретая опору в его холодной стабильности. Я игнорирую взгляд центуриона и готовлюсь ко второму удару, а в глубине сознания рождается идея. Если мне нужно больше эссенции, почему бы не позаимствовать ее у реликвии?

Я повторяю атаку, переходя в мощный выпад, нацеленный точно в середину его scutum. Но на этот раз вместо попытки разрушить моя воля несет в себе совершенно иное требование.

Питай.

Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся, — гудит реликвия, но я атакую ее совсем не так, как она ожидает. Как только железо ее щита вливается в мое восприятие, я начинаю черпать эссенцию изо всего этого объема, насыщаясь из расширенного источника. Мои резервы резко возрастают, пока я пирую. Подозреваю, что против другого легионера это никогда бы не сработало, но этот автоматон — не живой, мыслящий человек. Он — останки кого-то давно умершего, которому даны очень конкретные инструкции от Кузнецов Сердец, которые его выковали. Он никогда не был предназначен для защиты от чего-то подобного.

Мой клинок вновь скользит по боковой поверхности щита. На этот раз его удар не оставил даже царапины.

«Два», — объявляет центурион, бросив взгляд на нетронутый щит. Его хмурость усиливается. Я слышу шепот новобранцев за спиной, но полностью погружен в Железо и не чувствую веса их пересудов.

Я готов.