«Как твое имя, Медный?» — само название моего ранга звучит в его устах как ругательство. Флатун ясно дал понять, что на моей спине теперь нарисована мишень. Я изо всех сил пытаюсь скопировать стойку, которую солдаты заставляли принимать других рекрутов: замираю по стойке «смирно», глядя прямо перед собой. Я чувствую, как взгляды всех остальных парней упираются мне в затылок, точно паучьи лапки.

«Кастор Каст, Dominus!» — выкрикиваю я, глядя поверх головы Дуруса и с силой ударяя кулаком в грудь в салюте. Потом вспоминаю, что Аттикус вычеркнул мое имя из Ценза. Мне плевать. Так назвал меня отец, и это тот, кто я есть.

«Каст?» — он усмехается, глядя на меня с веселым любопытством. «Ты хоть знаешь, что означало слово castus на древнем языке, парень?» Я сглатываю подступивший к горлу комок.

«Оно означало «невинный», Dominus».

«Что ж, раз ты здесь, думаю, это время безвозвратно ушло», — говорит центурио́н, подмигивая. Стоящие за моей спиной мужчины довольно хихикают. Я держу губы плотно сжатыми, не смея отвечать на его колкости. Где-то в глубине ума холодно-логичное присутствие помогает мне осознать: это обряд посвящения, а не жестокая травля. Я единственный Железосвязанный, идущий в строю Двенадцатого; как он мог не выделить меня?

«Придется придумать тебе новое. Как насчет putris?» Это значит «гнилой». Тем не менее, я молчу, и через мгновение он оставляет эту тему, сосредоточившись на своей настоящей мишени.

«Уже Железосвязанный, да, парень?» — ухмыляется Дурус, разглядывая мой ошейник с явным недоверием. «Что же ты натворил, Кастор, раз угодил в мою центурию?» Я на секунду колеблюсь, застигнутый его вопросом врасплох. Другие солдаты не утруждали себя расспросами. Попадание в Двенадцатый во многом похоже на приговор к тюремному заключению. Стоит тебе там оказаться, и никого уже не волнует, что ты там лепечешь о том, как именно сюда попал.

Из-за моей истории все, кто был мне дорог, уже оказались мертвы или порабощены. Расскажи я правду сейчас — это лишь навредит тем из нас, кто все еще жив. Угроза Аттикуса вернуться и сравнять Сегесту с землей набатом звенит в ушах, убеждая хранить свои секреты.

«Я случайно связал себя…» — начинаю я с привычной лжи, но глаза центуриона сужаются, когда он замечает белые вены rasa на моем запястье рядом с железными.

«Ты что, какой-то урод, Кастор?» — требует он ответа, обрывая меня на полуслове. «Поэтому тебя не взяли в эти их пижонские легионы, маменькин сынок с Сентенции? Что, во имя всех богов, мертвых и умирающих, не так с твоим Сердцем?» Если раньше остальные новобранцы наблюдали за тем, как меня отчитывают, с умеренным интересом, то теперь их внимание становится острым, как гладиус.

«Я не знаю, Dominus», — говорю я ему чистую правду. «Мой ритуал был… прерван, и я остался таким. А когда все закончилось, меня призвали в Двенадцатый».

Дурус долго и пристально смотрит на меня своими серыми, совершенно равнодушными глазами. «Держи свои секреты при себе, парень», — бурчит он, когда пауза затягивается слишком сильно. «Железные Ямы Агогии разберутся с тобой так же верно, как и со всеми остальными». Он переводит внимание с меня на остальной строй, замерший на месте.

«До Железного Города три дня пути», — объявляет он, отчего по моей спине пробегает дрожь, а по остальной части роты разносится тихий гул. «К моменту нашего прибытия я ожидаю, что абсолютно каждый из вас будет способен маршировать в строю. Любой, кто собьется с ритма в финальный день, получит пять ударов плетью. Я ясно выражаюсь?»

На этот раз мы все салютуем. Хотя, судя по гримасе на его лице, делаем это вразнобой. Центурион кивает одному из своих декурионов, который выходит во главу нашей шеренги и задает темп.

«Вперед, марш!» Я не знаю, что ждет нас в Агогии, легендарном городе легионов. Я никогда не хотел быть солдатом. Но, вопреки себе, чувствую отчаянное желание получить ответы. Что не так с моим Сердцем? Смогут ли они действительно меня исправить?

Но эти вопросы — лишь полдела. В какую бы сторону я ни повернулся, мой обзор забит парнями из моего города, которых здесь быть не должно. Маркус, Феликс и Клинтус идут рядом со мной. Чуть дальше я замечаю Джаспера и рыжеволосого Руфуса. Гакс и Антоний тащатся в самом хвосте построения. Куда бы я ни бросил взгляд, все напоминает мне о том, что они платят цену за мое наказание. Их жизни были украдены точно так же, как жизнь моей семьи, точно так же как моя собственная.

Наказание, которое несправедливо. Я не сделал ничего плохого, и все же я — козел отпущения. Есть другие, кто заслуживает расплаты за то, что они отняли.

Аттикус.

Однажды я убью его. Эта шальная мысль впервые проносится в моей голове подобно тени. Замышлять убийство элитного electus, наделенного властью самой Императрицы, кажется чистым безумием. Только глупец, ищущий смерти, вообще мог бы подумать о подобном.

Но я и так уже мертв. Вопрос лишь в том, смогу ли я отомстить за отца, мать, сестру и друзей до того, как мое тело перестанет дышать.

Единственный способ узнать это — маршировать.

И я марширую.

Глава 17