Кто-то упирается ногой мне между лопаток и вдавливает обратно в грязь. Всхлип отчаяния вырывается из груди, когда я падаю. Давление не ослабевает, удерживая меня на месте. «Центурион Брут, отправьте отряды к домам каждого из членов совета. Убейте всех, кого найдете, и сожгите их дома дотла».

«Dominus, у них есть каменный пес», — раздается другой голос. Мне удается повернуть голову и уставиться на Авла, который выходит из тени. Мой бывший одноклассник носит повязку на глазу и смотрит на меня с неприкрытой ненавистью. Я не могу говорить; я слишком ошеломлен его вторым предательством.

«Mythus?» — Аттикус почти впечатлен нашим богатством. «Возьмите с собой кувалды», — инструктирует он ждущих офицеров.

«Dominus», — рычит Брут, после чего разворачивается и лает команды своим преторианцам. Шаги в унисон грохочут по булыжнику: бойцы Железного Легиона приходят в движение.

«Ты жди здесь», — говорит он, глядя на Авла. «Твоя верность империи будет вознаграждена». Аттикус снова переключает внимание на меня. Я все еще прижат к земле, поэтому он опускается пониже, зависая над моей головой.

«Пожалуйста…»

«Имя Кастор Каст будет вычеркнуто из Ценза. Ты больше не патриций империи, ты — преступник. Настоящим ты приговариваешься к службе за свои преступления». Он на мгновение замолкает, разглядывая меня, как насекомое. «После сегодняшней ночи у тебя возникнет искушение подумать, что я больше ничего не смогу сделать, чтобы причинить тебе боль, парень, но ты жестоко ошибаешься. Ты никому об этом не расскажешь. Или я вернусь сюда со своим Легионом и сравняю этот захолустный никчемный городишко с землей. Я убью каждого мужчину, женщину и ребенка, и я не стану торопиться. Я ясно выражаюсь?» Он ждет, пока я кивну. «Такова воля императрицы. Спи дальше, вор», — рычит Аттикус, и носок сандалии врезается мне в висок, после чего мир снова погружается в черноту.

Я прихожу в себя в задней части громыхающей телеги. Я лежу на полу ее плоского кузова. Стон вырывается из меня, когда я пытаюсь сесть. Голова раскалывается, грудь болит. Но страх и адреналин настолько обезболивают раны, что мне удается подняться.

Мы находимся в повозке для заключенных, сделанной из бронзовых прутьев, чтобы мое Железное Сердце не могло ими манипулировать. Сплавы не имеют Символа. Феликс склоняется надо мной, опираясь на прутья и глядя назад, пока повозка гремит по дороге. Еще дюжина парней из нашего класса забиты вместе с нами как селедки в бочке. Некоторые из них из Сегесты, как Клинтус, Руфус и Джаспер, но другие — никодемийцы, ставшие жертвами алчности Аттикуса.

Маркус сидит напротив меня, прижавшись спиной к дальней стороне клетки. На его лице застыло безразличие, но даже отсюда я вижу пляшущие языки пламени, отражающиеся в его глазах. Я знаю, что меня ждет, еще не успев обернуться.

Mons Olympus парит над нами — темный призрак, затмеваемый полной Луной. В его тени бушует сущий ад. Последний раз дом, построенный моим дедом, я вижу из глубины повозки для заключенных, когда его поглощает адское пламя.

Часть II. ЛЕГИОН XII

Глава 16

Путешествие от Сегесты до Железного Города, известного как Агогия, занимает три недели. Нас, насильно завербованных из Сегесты, десять человек. Аттикус взял столько, сколько смог. Первую неделю мы проводим в медной повозке для заключенных, пока те из нас, кто был ранен, оправляются от повреждений. В телеге царит молчание; никому не хочется разговаривать. Тяжесть ужасов, свидетелем которых я стал, оседает в моей душе, и я знаю, что они останутся там навсегда.

Большую часть времени я провожу, прислонившись к прутьям решетки и глядя в никуда, пока мы катимся по пшеничным полям юга. Руфус и Джаспер бросают на меня гневные взгляды, когда думают, что я не смотрю. Каждый такой взгляд я ощущаю как удар ножом. Всякий раз, когда повозка подскакивает на мощеном камне, рана в груди взрывается острой болью, и я приветствую ее. Это единственное во мне, что не кажется онемевшим.

И я заслуживаю этих страданий.

В редкие моменты, когда мне удается уснуть, в кошмарах я слышу крики сестры. Отца и матери я не вижу вовсе, что в каком-то смысле опустошает еще сильнее. Их отсутствие уже сейчас наползает на мою жизнь, словно тень. Я больше никогда их не увижу — даже во снах.

На третью ночь один из никодемийцев пытается меня убить.

Меня спасает бессонница. Мальчишка — высокий, тощий, я помню его по церемонии, — крадется к месту, где я лежу в телеге. Он бесшумно тянется к моей шее, собираясь задушить. Если бы я спал, у него бы все получилось. Вместо этого я уклоняюсь от его рук, вздрогнув от прикосновения, и изо всей силы бью кулаком по его запястьям, пытаясь отбросить от себя. Он кричит от боли, и в следующий миг кто-то сбивает его с ног.