Она с силой распахивается, и на порог ступает человек, от которого веет мрачной, давящей силой. На нем железная лорика легионеров, а с плеч свисает красный плащ полководца. Его суровый взгляд проходится по нам, словно волна, и я едва не содрогаюсь от его тяжести.

Как и любой другой боец Железных легионов, трибун носит на шее ограничивающий ошейник. У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю Серебряные вены, струящиеся по его предплечьям. Он — Fidelis! Лишь горстке самых доверенных из Железосвязанных позволено совершить Вознесение на второй уровень. Ему место в Двенадцатом легионе не более, чем мне. Мужчина шагает в тишину, окутывающую его, и присоединяется к Дурусу во главе нашего строевого порядка.

«Вольно», — командует он после долгой паузы. Наша группа неловко переминается с ноги на ногу, не совсем понимая, что это значит — мы ведь едва освоили марш. Его презрительный взгляд на мгновение задерживается на нас, прежде чем он вздыхает, словно разочарованный увиденным. Затем он замечает меня, его глаза на секунду сужаются, прежде чем он отводит взгляд.

«Я трибун Гай Марий», — сообщает он нам глубоким, звучным тоном. «Я командую Восьмой когортой Двенадцатого легиона. Вы — банда проходимцев и неудачников, — его голос становится жестче, когда он снова смотрит на нас, — но когда мы с вами закончим, вы станете легионерами. Большинство из вас знает, как устроены легионы. Солдаты, доказавшие свою ценность, могут занять более высокое место на «колесе». Те, кто недостоин, будут понижены в звании. Но в Двенадцатом легионе все устроено иначе. В империи нет Тринадцатого легиона, есть только петля».

По моей шее пробегает холодок, когда я слышу, как шутки легионеров повторяет кто-то, обладающий авторитетом. Все мои сомнения относительно того, что стало с никодемийцем, исчезают без следа. Аттикус послал меня и моих друзей сюда на верную гибель.

«Двадцать лет службы — вот цена, которую вы платите за свое будущее», — продолжает Гай, не обращая внимания на беспокойство новобранцев, стоящих перед ним. «Служите своей Императрице достойно, и все долги и преступления будут прощены. Вы сможете уйти на покой и дожить свой век в мире. Какую бы жизнь вы ни вели до того, как пришли сюда, — она окончена. Вы родитесь заново как новые железные люди, очищенные в горнилах Агогии. Помните девиз нашего Легиона: redemptio in bello». Его губы кривятся в усмешке, пока он озирает море безучастных лиц перед собой. Среди нас не так много тех, кто обучен языку древних. «Искупление на войне». От этого человека исходит мрачное предзнаменование. Думаю, это перерождение не будет легким. Я никогда раньше не задумывался, через что приходится пройти металлу, чтобы стать мечом.

Гай некоторое время разглядывает нас, оценивая, какое впечатление произвели его слова. Я не могу не заметить, что трибун отличается от остальных. Его доспехи тщательно ухожены, а осанка безупречна. Он держится с той же гордостью, которую я видел у бойцов других легионов.

Не знаю, увидел ли он то, что искал, но этот момент затянулся достаточно. «Первое Копье, распределить новобранцев по казармам», — рявкает он, отворачиваясь от нас и направляясь обратно в здание штаба.

«Вы слышали трибуна, ребята». Сильный голос Дуруса врывается в тишину. «Шагом марш». Офицеры ведут нас к пустой каменной постройке на краю сектора Двенадцатого легиона в Агогии. Это второе по близости здание к офицерскому штабу — вероятно, чтобы они могли постоянно приглядывать за нами.

По всей длине помещения стоят несколько десятков коек, и мы постепенно занимаем их, распределяясь примерно по тем же группам, какими ехали сюда в телеге. Я оглядываюсь по помещению в поисках своих друзей. Другие рекруты бесцеремонно расталкивают меня, задевая плечами с гораздо большей силой, чем необходимо. При этом ни один цедит сквозь зубы «immundus» как ругательство.

Я пытаюсь найти место в задней части помещения. Мне просто хочется, чтобы меня оставили в покое. Анас, тот крупный парень, который сбил меня с ног несколько дней назад, перегораживает мне путь к углу.

«Извини, патриций, это место занято». Я уступаю ему, потому что вижу: многие люди вокруг настроены точно так же. Меньше всего мне сейчас нужно устраивать драку, особенно когда на моей стороне никого нет. Мне просто нужно место для сна.

«Занято», — презрительно бросает другой мужчина, когда я пробираюсь мимо.

Я направляюсь к группе рекрутов из Сегесты и Никодемии, с которыми ехал вместе. Они сгрудились в самом центре комнаты, у всех на виду. Разделение в помещении не могло бы быть более явным, даже если бы границы нарисовали прямо на полу: за исключением Феликса, остальные патриции и плебеи не смешиваются. На мгновение я чувствую жалость к своему другу, которого разрывает между двумя мирами. Ведь даже среди низшего класса есть разница между мальчиком, который был принят в коллегию, и заключенными, отправленными сюда заслуживать свободу.